Лица… Не плакатные. Пыльные, решительные, усталые. Кто-то жевал травинку, глядя по сторонам. Кто-то переговаривался с товарищами. Кто-то просто молча топал вперёд.
Внезапно над монотонным гулом моторов и топотом тысяч подошв взлетел звонкий наигрыш гармони. И молодой, чуть хриплый голос. Он запел… частушки. Реально.
Это было неожиданно. Сам не знаю, почему. Мне казалось, пехота непременно должна строем выводить что-то героическое, а тут — просто веселые куплеты и смех.
— Эй, сержант! — крикнул высокий, жилистый боец. — Притормози, браток! Пыль глотать надоело! Имей совесть!
— Пыль, пехота, она полезная! — со смешком крикнул в ответ Сеня. Он не сбавлял хода, но старался держаться бровки. — Чтоб злее были! Чтоб фрицев били на раз!
В строю грохнул смех. Хриплый, мужской, грубый.
— Так может тогда до Берлина подбросишь? — С хохотом спросил другой солдат.
— До Берлина пешком надежнее! — усмехнулся Семен, — Техника, она сломаться может. А русский солдат — никогда!
По строю снова прокатился смех.
Я смотрел на них во все глаза. Странное это чувство. Отвечаю. Видеть тех, кто принес победу, вот так, прямо перед собой.
Они прекрасно знают, что там, за горизонтом, их ждут «Тигры» с лобовой броней в сто миллиметров, «Фердинанды», минные поля плотностью в две тысячи штук на километр и смерть, воющая пикирующими бомбардировщиками.
Но они идут вперед без малейшего сомнения. Как хозяева, которые собираются вычистить свой дом от паразитов. С шутками, с яростью, с той иррациональной, непостижимой для немца уверенностью, что сила не в железе и оружии, а в правде.
Назаров обернулся. Заметил мой взгляд и выражение лица, с которым я пялился на солдат. Складка на его лбу чуть разгладилась.
— Гляди, Соколов. Запомни их, — тихо сказал майор, — Железо сгорит — новое наклепать можно. А людей — нет. Люди зубами гусеницы грызть будут, но не отойдут. Потому что за спиной — всё. Их дом за спиной.
Назаров помолчал секунду, потом снова отвернулся и уставился вдаль.
— Жми, Сеня! — рявкнул он сержанту, — Хватит прохлаждаться. Нас ждут.
«Виллис» взревел, выплюнул клуб сизого дыма и рванул вперед.
Пока мы ехали, я пытался сообразить, что это за посёлок Свобода. Вытаскивал из памяти обрывки информации, полученной в школе, и в институте МВД. Сведения, которые почерпнул в процессе работы над делом «реконструкторов».
По-моему, если не ошибаюсь, Свобода — главный узел всей обороны. Место дислокации штаба Центрального фронта. Где-то здесь монастырь Коренная пустынь. Опять же, если не ошибаюсь.
Мы еще не въехали в поселок, а я уже понял, память не подвела. Верно мыслил.
Сначала появился специфический запах. Резкий коктейль из выхлопных газов десятков моторов, прелой соломы и сладковатого, тревожного духа полевой кухни. Он накрывал всё, как одеяло.
Потом звук. Гул. Густой, низкий, сотканный из рёва грузовиков, лязга лопат о камень, приглушённых окриков. Это был звук непрекращающейся работы.
И только потом — виды. Без того не самая лучшая дорога стала еще хуже. Она окончательно превратилась в глубокий, чавкающий коридор между стеной из грузовиков. Машины стояли, уткнувшись мордами в кюветы. Их брезентовые бока были покрыты слоем бурой грязи. Между ними сновали люди: связисты с катушками кабеля, красноармейцы с канистрами, офицеры.
За этим первым кордоном открывался сам посёлок. Вернее, то, чем он стал.
Старые избы тонули в море землянок. Коричневые, сырые бугры с чёрными, похожими на пустые глазницы, входами. Их было сотни. Они «карабкались» по склонам, лепились к огородам, теснились под яблонями, будто грибы после дождя.
И над всем этим — паутина. Густая, из толстых чёрных телефонных кабелей. Они висели на столбах-козлах, перебегали через дорогу, скручивались в огромные бобины у бревенчатых блиндажей. Связывали этот хаос в единое целое, как нервы. Вот, наверное, самая честная метафора происходящего. Посёлок стал нервным узлом организма по имени «фронт».
В просветах между крышами виднелся монастырь. Белые стены и купола старой Коренной пустыни. У его подножия чернели свежие амбразуры пулемётных дотов. На колокольне — тёмный силуэт зенитного пулемёта. Перед воротами стояла покрытая маскировочной сетью радиостанция на шасси грузовика, её антенны-ёжки зловеще торчали в небо.
Люди здесь двигались с особой, сдержанной скоростью. Не бежали, но и не плелись. Шли целенаправленно. На их лицах не было ни паники, ни показного героизма. Только сосредоточенная усталость.