— Нет, — мой голос звучал твердо. — Неправильно это. Вместе недосмотрели, вместе и отвечать будем.
Дверь открылась. Выглянул Назаров.
— Заходите.
Кабинет был достаточно просторным. Бывший класс физики или химии. Поэтому и приёмная имеется. Раньше она служила лаборантской.
Окна наглухо закрыты черной светомаскировкой. В центре — огромный Т-образный стол, заваленный бумагами, сводками, папками. На стенах — огромные карты фронта.
За столом, в клубах сизого табачного дыма, сидел человек. Генерал-майор.
Я сделал несколько шагов вперед. Остановился. Рядом замер Котов. Оба мы смотрели вперед, в одну точку. Только капитан делал это из соображений субординации и правильного поведения в присутствии начальства. А я с интересом вглядывался в облик генерала. Сравнивал с архивными фотографиями.
Классический чекист «старой закалки». Волевое, крупное лицо с высоким лбом. Глубокие складки у рта. Глаза — внимательные, умные. И взгляд… Так смотрит человек, который привык искать «второе дно» в каждом слове, в каждом жесте. Пронзительно, тяжело, изучающе.
Вадис был одет в безупречно подогнанный китель. Форма — с иголочки. Ни пятнышка, ни залома, ни мятых следов. На спинке стула висело кожаное пальто-реглан.
На столе перед генерал-майором лежал листок с расшифровкой кода. Тот самый, на котором я написал в оперативной комнате. Плохо. Очень плохо. Значит об «одаренном» лейтенанте ему уже доложили.
Рядом дымилась пепельница, полная окурков.
— Товарищ генерал-майор… — начал Котов.
Вадис медленно поднял руку. Поморщился. Жест и выражение его лица были весьма говорящими. Что-то типа — «помолчал бы ты сейчас, раздолбая кусок».
— Я уже слышал версию Назарова, — голос генерала звучал сухо. — Двое убитых диверсантов вместо трех живых. Странная математика. Группа «Лесник» вроде бы уничтожена, но как-то не до конца. Да, капитан? Интересный расклад получается.
— Так точно, товарищ генерал-майор. Виноват. Не обеспечил сохранность потенциального информатора. Готов понести наказание, — отчеканил Котов, продолжая взглядом сверлить точку прямо над головой Вадиса.
— Наказание? Это мы, при желании, быстро обеспечим. Если понадобится, — Генерал взял со стола карандаш, покрутил его в руке, положил обратно, — Наказание успеется. Сейчас меня интересует другое.
Он легонько толкнул в нашу сторону листок с моими писульками. Как намек на предмет интереса.
— Эшелон спасен. Это факт. — Продолжил Вадис, — Группа немецких бомбардировщиков направлялась к определенному квадрату, но потом сделала круг и ушла на запад. После того, как радиоперехват зафиксировал сигнал. Тот самый, который вы передали. За это — хвалю. Однако…
Генерал посмотрел прямо на меня. Я чувствовал, как его взгляд сканирует мою физиономию, проникает под кожу, в самую суть.
— Мне сейчас очень интересно… Лейтенант Соколов. Алексей Иванович. 1920 года рождения. На службе в Особом отделе с 1940-го. Шифровальщик. Активный комсомолец с безупречной биографией. Отец — лётчик. Погиб во время выполнения своего долга еще в 1937. Оказывал помощь испанским товарищам в их борьбе против Франко. В общем-то, все достаточно понятно. Если бы не маленький нюанс.
Вадис подвинул к себе одну из папок, открыл ее, вытащил листок, на котором что-то было напечатано. Затем снова посмотрел на меня и ткнул в мою сторону бумажкой.
— Вот он, этот нюанс. Характеристика Соколова Алексея Ивановича. То бишь твоя, лейтенант. Родился, учился, пошел служить. Это все понятно. В университете был лучшим студентом. Высокий уровень грамотности, выдающиеся математические способности. Прямо идеальная картинка. Есть только небольшая пометка.
Генерал поднес листок к глазам и прочел вслух:
— Исполнительный, но безынициативный. Исключительная дисциплинированность. Молчаливый. Характер спокойный, уравновешенный. Склонен к аналитической работе. Политически грамотен. — Вадис нахмурился, отшвырнул листок в сторону. — А теперь объясни мне, лейтенант. Как ты, безынициативный и уравновешенный, за один час расколол код, над которым бились криптографы в Москве? Как понял логику врага?
В кабинете повисла тишина. Слышно было только тиканье настенных часов, которые, возможно, отмеряли последние минуты моей свободы. Если не жизни. Это, конечно, будет очень тупо. Умереть в 2025, ожить в 1943, а потом снова двинуть кони. Но уже не по своей воле.
Вадис поднялся. Прошелся по комнате. Застыл возле окна, заложив руки за спину. Смотрел за стекло, не на меня.
— Я не верю в чудеса, Соколов. В контрразведке чудес не бывает. Бывает либо хорошая работа, либо предательство.