Вторым движением ударил его основанием ладони в челюсть, снизу вверх, чтобы «погасить свет». Тут уже подоспел Карась.
Он сбил нас обоих с ног ударом корпуса. Мы рухнули в жидкую грязь, смешанную с угольной пылью. Я оказался сверху. Сидел прямо на Леснике, вжимая его рожу в землю, чтобы он не мог вдохнуть.
— Вяжи! — коротко велел Карасеву.
Тот уже стягивал с «майора» ремень. Действовал жестко, профессионально. Заламил пленному руки до треска в плечевых суставах, скрутил.
Медсестра сползла по стенке вагона. Ее догнал шок и девчонка начала тихонько подвывать.
— Тихо, красавица, тихо, — Карась, закончив с Лесником, подскочил к ней. — Ну ты чего? Слёзы убрать! Смотри, какие у тебя глазки! Загляденье просто. Ну-ка давай бегом в поезд. И тихо. Поняла. Не бои́сь. Работает СМЕРШ. Все хорошо.
Девчонка пискнула, а потом одним прыжком очутилась на площадке. В тот же момент поезд тронулся. Паровоз дал гудок. Состав медленно, лязгая буферами, начал набирать ход.
Я поднял свой ТТ из грязи. Рывком вздернул пленного на ноги, прижал его спиной к холодной стене пакгауза.
На лбу у диверсанта наливалась огромная шишка, из носа текла кровь. Лысоватый. Круглое лицо, перекошенное злобой и болью. Шрам — белесая, рваная полоса через всю щеку. Это был он. Тот, кого мы искали.
Глава 10
Я уставился Леснику прямо в глаза. Искал в них Крестовского. Ту самую интеллектуальную бездну, холодную, циничную надменность человека, который знает историю наперед. Который родился в двадцать первом веке, видел смартфоны, небоскребы, летал на самолетах и пользовался интернетом. Искал взгляд игрока, который считает себя богом. Думает, что в праве менять ход событий. Ход будущего.
— Ну что, допрыгался, мудила? — прошипел ему в лицо. Дыхание сбивалось. Адреналин бил в виски молотом. — Игра окончена. Game over. Думал, сработает твой сраный Колокол и можно делать, что захочется? Хрен тебе!
Пленный сплюнул кровавую слюну мне под ноги, едва не попав на сапог.
— Чего? — прохрипел он, — Какой колокол? Ты бредишь, лейтенант? Какой гейм?
Я замер. Сердце тревожно зашлось в поганом предчувствии. То ощущение неправильности происходящего, которое с первых минут сверлило мозжечок, стало сильнее.
Не сходится. Категорически не сходится. Интонация. Лексика. Мимика.
В глазах этого человека плескалась лютая, животная ненависть. Ненависть белогвардейца, лишившегося всего. Или раскулаченного крестьянина, у которого комиссары забрали хлеб.
Хотя, нет. Рожа слишком аристократическая. Скорее всё-таки дворянские корни. Затесался среди обычных людей. Спрятался, воспользовался мясорубкой гражданской войны.
Выглядит лет на сорок. Точно застал и революцию, и все, что было потом.
В любом случае, в его глазах горела ненависть человека, живущего здесь и сейчас. Фанатичная вера, упертость барана, идущего на бойню. Что угодно. Но только не то, что искал я.
Там не было главного — Знания. Не было искры, которая должна отличать человека из будущего от местных. Тем более такого, как Крестовский. Он же — форменный псих с манией величия. Это не спрячешь.
Я тряхнул диверсанта. Его голова глухо ударилась о кирпичную кладку пакгауза.
— Не прикидывайся! — Мозг упорно не хотел принимать правду, которую видели глаза. Которую считывал многолетний опыт прошлой работы, — Прекрасно понимаешь, о чем я! Ты — Крестовский! Ты создал фашистскую приблуду!
— Лейтенант… — Карась, который на все происходящее смотрел охреневшими глазами, попытался вмешаться. Хотел взять меня за плечо, — Ты это… Чет заговариваешься. Контузия, видать…
— Отошел! — рявкнул я на старлея через плечо.
Так рявкнул, что Мишка реально предпочёл сделать шаг назад. Наверное, в его глазах я выгляжу сумасшедшим. Ничего. Потом спишу все на ранение. Скажу, переклинило. Тем более, ничего особо опасного старлей не услышал. Только фамилию и упоминание Колокола. Сейчас главное — разобраться.
Я снова уставился на Лесника. Он тоже смотрел на меня. Как на умалишенного. В его мутном взгляде промелькнуло искреннее, неподдельное недоумение. Такое не сыграешь. Слишком натурально, слишком правдоподобно. Я знаю, как выглядит ложь. Этот сейчас не врал.
— Не понимаю, о чем ты говоришь, — просипел он, скривив разбитые губы в ухмылке. — Какой колокол? Зачем он нам? Вера? Ты про нее? Так она с нами. Мы все изменим. Давили вас, гадов, и давить будем. Россия станет свободной. Без жидов и комиссаров.
Холодное осознание ошибки накрыло меня. Будто ушат ледяной воды прямо на башку плеснули.