— Полтонны… — повторил он, резко успокоившись, — К Рокоссовскому…
— Так точно. Мы его остановили, — Карасев почесал затылок, куда прилетела «отеческая» оплеуха капитана.
Котов выдохнул, снял фуражку, вытер пот со лба.
— Охренеть… — сказал он многозначительно.
Тут же развернулся и побежал к группе военных.
— Саперы! В пятый вагон! Живо! Медика к диверсанту, чтоб не сдох, он мне живым нужен! Оцепление выставить! Никого из вагонов не выпускать!
Затем обернулся, снова посмотрел на нас.
— Герои, мать вашу… Под трибунал бы вас за угон и самоуправство, да победителей не судят, — Помолчал немного, потом добавил, — Спасибо, ребята.
Это скупое «спасибо» от Котова стоило дороже любого ордена.
Через час все было кончено.
Саперы подтвердили наличие взрывчатки под полом — она была забита во все полости рамы. Как я и думал, под пятым вагоном. Диверсанта привели в чувство, перевязали, увезли под усиленным конвоем в Свободу.
Мы, теперь уже в компании Котова, двинулись в сторону станции Золотухино. Там остались Сидорчук и Лесник. Ехали на том самом «Студебеккере». Певцов не остался в стороне. Подтянулся, чтоб выяснить, все ли живы.
Мы с Карасем сидели в кузове, прислонившись к бортам. Капитан устроился в кабине.
Я тупо смотрел на звезды, проступающие сквозь разрывы в тучах. В башке была абсолютная пустота. Эмоции схлынули, осталась дикая, свинцовая усталость.
Карась без конца курил папиросы и периодически смотрел на меня странным, изучающим взглядом. Он долго молчал. Почти до самой станции.
— Лейтенант, — наконец, сказал Мишка. — А ты ведь там, у пакгауза… странные вещи говорил.
Я напрягся. Все-таки обратил внимание. Ушастый, блин. И глазастый.
— Какие вещи?
— Ну… Про Лесника. Ты его какой-то другой фамилией называл. Крестовским вроде. И орал на него так, будто сто лет знаешь. И слова какие-то непонятные. Будто бредил.
Я молчал. Что тут скажешь?
Карась затянулся, выпустил дым в небо.
— Я вот что думаю, лейтенант. Контузия у тебя. Сильная. Мозги набекрень встали. Бывает такое. У нас комбат в 41-м после бомбежки тоже начал ерунду пороть. Думал, что он Кутузов.
Карась вдруг широко улыбнулся и подмигнул.
— Но воюешь ты справно. Это — главное. А то, что заговариваешься иногда… Так кто сейчас нормальный? Война любого с ума сведет.
— Спасибо. Наверное, да… контузия. Голова трещит, спасу нет. Иногда сам не понимаю, что несу.
— Вот и я говорю. Но если кому расскажу про твои разговоры — тебя в госпиталь сразу отправят. Кто меня тогда бесить будет? Так что… Не было ничего. Контузия штука сложная. Может, через пару дней отпустит. Забыли.
— Забыли, — кивнул я.
Глава 12
Адреналин, последние полчаса гнавший меня вперед, заставлявший совершать безумные прыжки с грузовика на поезд, окончательно отступил. И это было паршиво. Тело, которому и так досталось, вдруг вспомнило каждый ухаб, каждый удар о железо, каждое неудачное падение.
Сильнее всего болела голова. Она, казалось, вот-вот расколется на несколько частей от назойливого, вибрирующего гула в ушах. Словно кто-то засунул мне в череп трансформаторную будку и выкрутил напряжение на максимум.
Контузия, будь она неладна, настойчиво напоминала о себе тошнотой, подступающей к горлу, и черными мушками, плавающими перед глазами.
Нет. Так не пойдет. Надо что-то делать с башкой. Иначе я просто свалюсь в самый неподходящий момент. Попытался глубоко вдохнуть, но воздух, пропитанный угольной гарью и сыростью, только усилил головную боль.
Грузовик сержанта Певцова, натужно рыча и разбрызгивая жидкую грязь, вполз обратно на пристанционную площадь Золотухино. Мы остановились рядом с нашей родной «полуторкой».
Сидорчук сидел на подножке, нервно курил самокрутку, прижимая к плечу винтовку. Увидел нас, подскочил, отбросил окурок в лужу и шагнул навстречу. Лицо у Ильича было напряженное, серьезное. К приказу охранять диверсанта он явно подошел со всей ответственностью.
— Сидорчук, свои! — хрипло крикнул Карась, вываливаясь из кузова «Студера». — Смотри, не пальни в товарищей. Гляжу, ты заскучал совсем? Думал, бросили мы тебя? Плакал, поди? Мужскими скупыми слезами.
— Вот балабол… — Усмехнулся сержант. Его физиономия в момент утратила все напряжение. Ильч вроде бы даже расслабился.
Я вслед за старлеем спрыгнул в грязь. Ноги предательски подогнулись. Как ватные. Судорожно ухватился за холодный борт, чтобы позорно не рухнуть мордой в грязь. В прямом смысле. Оглянулся. Проверил, не заметил ли кто-то моего поганого состояния.