Сначала — разгон. Я задаю серию элементарных вопросов, на которые он гарантированно отвечает правду или подтверждает свою легенду. Это усыпляет бдительность, создает ритм. Мозг входит в комфортный режим подтверждения.
А потом — когнитивная перегрузка. Резко увеличиваем темп. Вопросы должны сыпаться один за одним, вбиваясь в сознание. В таком ритме мозг просто не успевает обрабатывать информацию. Он начинает отвечать на автомате, по инерции. Ложь требует времени и усилий, а правда вылетает сама. Главное — разогнать этот локомотив так, чтобы он не успел перевести стрелку, когда я подброшу на рельсы ловушку.
— Инспекцию в Золотухино начали с вокзала?
— С вокзала!
— Дежурного по станции нашли быстро?
— Быстро!
— График движения поездов проверили?
— Проверил!
— Водоснабжение осмотрели?
— Осмотрел!
— Вашу диверсионную группу забрасывали на «Юнкерсе»?
— На «Юнкерсе»…
Ответ вылетел раньше, чем сработал блок. Это была правда. Та самая, которая лежала в его «оперативной» памяти, а не в выдуманной легенде.
Лесник моментально заткнулся. Его рот остался полуоткрытым, как у выброшенной на берег рыбы. Зрачки расширились, заполнив почти всю радужку. Лоб мгновенно покрылся мелкой испариной.
— … Каким «Юнкерсом»⁈ Какая, к чёртовой матери, группа⁈— выкрикнул он. — Вы о чем, лейтенант? Вы меня запутать хотите? Я поездом ехал! Из Москвы!
В комнате повисла тишина. Мертвая, тяжелая тишина. Я обернулся, посмотрел на Назарова. Тот все понял.
Лесник сбился. Всего на долю секунды, но этого хватило. Его мозг, разогнанный подтверждением легенды, на вопрос о способе заброски начал выдавать информацию из реальной памяти, а не из выдуманной. Он почти сказал правду.
Вот только мне не понравилась одна деталь. Диверсант слишком быстро прервал свой ответ. Настолько отличный контроль? Сомневаюсь. Этот человек несколько часов назад ползал в грязи и, размазывая сопли по роже, вываливал нам все про поезд.
Откуда вдруг у него появилась такая собранность и уверенность?
— «Юнкерсом», значит, — тихо, с ледяным спокойствием произнес я, не сводя с него взгляда. — Ночью? С парашютом? Или посадочным способом на заброшенный аэродром?
— Это домыслы! — выплюнул он. — Где доказательства⁈ Ваши трюки ничего не значат! Вы мне голову задурили. Я буду жаловаться! Я дойду до товарища Берии!
Я пристально смотрел ему в глаза. Искал ответ. Эта гнида больше не боится расстрела. Он только что прокололся, а ведет себя так, словно на подходе танковая дивизия, готовая его освободить.
Думай, Волков, думай… В чем причина этой уверенности… Уверенности… Сука!
— Товарищ майор, — я резко повернулся к Назарову. — Прикажите вывести задержанного. Нет больше вопросов.
Назаров нахмурился. Он явно не понимал, почему все так внезапно закончилось. На самом важном месте. Но все же кивнул конвоирам.
— Увести. Охранять.
Как только дверь захлопнулась, я рванул к старлею.
— Карасев, вспоминай. Быстро и точно.
— Чего вспоминать-то? — удивился он.
— В госпитале, в Золотухино! Кто был рядом с Лесником? После того, как ему залатали ногу.
Карась пожал плечами.
— Да никто особо. Товарищ капитан говорил с докторицей. О тебе. Сидорчук в кабине дремал. Я у борта стоял.
— Ты отходил?
— Ни на шаг. Говорю же, стоял как вкопанный.
— Кто-нибудь подходил к машине? Разговаривал с тобой? Или с ним? Люди рядом были?
Карась нахмурился.
— Лейтенант, ты чего? Там же проходной двор. Народ постоянно туда-сюда шлёндает. Ну… Паренек один и подходил. Сержантик какой-то.
Все! Пазл сложился.
— Какой сержантик? — Котов напрягся. Он, похоже, самый первый понял, к чему я веду, — Ты почему сразу не доложил?
— Да что докладывать-то, Андрей Петрович? Обычный паренек, — махнул рукой Карась, начиная злиться из-за нашего напора. — Водила, видать. Из тех, что раненых привезли на других машинах. Молодой такой, ушастый. Гимнастерка в мазуте. Подошел, закурить попросил. Спички, говорит, отсырели.
— И? — поторопил я старлея, — Ты дал?
— Ну, дал. Жалко, что ли? Он постоял, подымил рядом со мной минут пять. Поболтали ни о чем.
— О чем «ни о чем»? Вспоминай! Дословно! — рявкнул Котов, теряя терпение.
— Да что случилось, не пойму! О погоде. Что дождь зарядил. Что грязища непролазная, колея глубокая. Что выехать тяжело.
— Он видел пленного? — спросил я.
— Видел, конечно. Лесник в кузове сидел, связанный. Вернее, полулежал. Сержант этот на борт облокотился, глянул на него. Спросил еще: «Чего это с ним? Бледный какой-то?». Я сказал, мол, все с этой гнидой хорошо.