Слушал этот разговор, и пытался понять, кто из нас псих. Я или эти двое, которые на полном серьезе рассуждали о фашистах. О передовой. О войне.
Больше всего пугало то, что выглядели они — и мужик, и парень — слишком реалистично. Интонации. Сленг. Эмоции пацана. Все это было живым, не наигранным.
Дядя Петя вздохнул, затянулся так, что огонек самокрутки ярко осветил его лицо — морщинистое, усталое, с недельной щетиной.
— У всех счет, Саня. У всех. Думаешь, я тут курортничаю? Моих, вон… Тоже. Еще в Ленинграде. И сослуживцев. Всех почти… Всю роту. Треть состава осталась. Мне, может, выть хочется. Но я сижу и курю. Знаешь почему?
— Почему?
— Потому что мертвый солдат Родине не помощник. Родине нужны живые. И здоровые. Чтобы били фашиста наверняка. Так что заткнись и жди доктора. Он придет — скажет, когда выпишут. Еще успеем фрицу хребет сломать. Всем работы хватит.
Он замолчал. Потом вдруг повернул голову в мою сторону. Глаза у дяди Пети были пронзительные. Так смотрит тот, кто видел смерть в упор.
— О, гляди-ка, Санек. Товарищ лейтенант государственной безопасности очухался.
Мужик подмигнул мне.
— Чего, тоже воевать невтерпеж? Ты не дрейфь. Жить будешь.
Я не ответил. Молча смотрел на этого дядю Петю. Хлопал глазами, как полный идиот. Все возможные слова куда-то испарились. Хотя эмоции переполняли. Имелось огромное желание встать и заорать в голос: " Что за хрень происходит⁈"
Попробовал пошевелиться. Тело ноет, но вроде бы все составные части на месте. Поднял руку, чтобы вытереть пот со лба. Опустил взгляд на конечность и… завис.
Она не моя. Рука. Не моя, блин!
Ладони должны быть широкие, жесткие, с мозолями от турника. На левом предплечье, ближе к запястью — белесый шрам от ножа. Память об одном утырке. Кожа грубая, с пигментными пятнами сорокалетнего мужика. Вот, что должен видеть.
Однако конкретно эта рука, на которую пялюсь во все глаза, была… молодой, что ли. Худой. Кожа гладкая, почти прозрачная. Пальцы длинные, тонкие, музыкальные. Ногти аккуратно подстрижены, но с траурной каймой въевшейся грязи. И шрам исчез. На указательном пальце — фиолетовое пятно. Чернила.
Так бывает у тех, кто много пишет перьевой ручкой. Перьевой. Ручкой. С хрена ли⁈
Меня прошиб ледяной пот. В голове что-то щёлкнуло. Один за одним всплыли сухие факты, как текст в досье.
Имя — Алексей Соколов. Лейтенант госбезопасности. Возраст –23 года. Помощник начальника отделения, шифровальщик. Переведен в Управление контрразведки СМЕРШ.
— Зеркало… — тихо попросил я. Голос звучал подозрительно спокойно. Сам удивился этому спокойствию, — Дайте зеркало.
Дядя Петя хмыкнул, затушил окурок.
— Ишь ты. Красавец писаный. Сразу видно, что из тыла. Очухался, сразу прихорашиваться.
— Мне. Нужно. Зеркало.
Старался не психовать. Хотя состояние заведенное. Дядя Петя сейчас может много нехорошего о себе узнать. Не хотелось бы хамить взрослому человеку. Снова попытался подняться.
— Да лежи ты, леший! Не ровен час, кровь носом пойдет! — Медсестра подскочила, надавила на плечи, укладывая меня обратно.
— Зеркало! — рявкнул я.
В землянке повисла тишина. Все головы повернулись в мою сторону. По крайней мере те, которые могли повернуться. Парень, забинтованный как гусеничная куколка, продолжал метаться и переживать за Марусю.
Медсестра нахмурилась, тихо буркнула что-то типа «настырный дурак» и полезла в карман. Через секунду у меня под носом оказалось неровное женское зеркальце. С отбитым краем.
Я выхватил его. Поднес к лицу.
Из мутного отражения смотрел незнакомец. Молодой пацан. Года, может двадцать два. Двадцать три.
Острые скулы, впалые щеки, покрытые светлой щетиной. Волосы русые, слипшиеся от крови и грязи. Над правой бровью — огромная ссадина, замазанная зеленкой. Голова плотно обмотана бинтами.
Но глаза…
Глаза были моими. Это точно.
Взгляд майора Волкова — тяжелый, колючий, циничный — смотрелся на юном лице неизвестного парня немного жутковато.
Дзынь!
Зеркало выпало из моей руки. Неудачно. Соскользнуло с одеяла и ударилось о пол. Конечно, разбилось.
— Ну вот, — вздохнула медсестра, поднимая осколоки. — Это мне подарили. Один капитан. На память. Ну ладно, чего уж. К счастью, милок.
— К счастью, — механически повторил я, — К счастью…
В башке, как заевшая пластинка крутилась одна единственная мысль: «Да ну на хрен!»
Значит, Крестовский не псих. Вернее, не совсем псих. Что он там нес про точку бифуркации и пробой? Они все-таки смогли воссоздать фашистскую хреновину.