Это их, а не нашим, делом было пользоваться случаем и приспосабливаться, и сделай они это с успехом, ни Соединенные Штаты, ни Западная Европа не были бы в претензии, даже если бы они пожелали по–прежнему звать себя коммунистами, а свой строй социалистическим.
Говоря, что конец коммунистического правления в Советском Союзе не ставился открыто в задачу политике США, следует иметь в виду, что Соединенные Штаты и другие демократические страны служили основными факторами его приближения. Только было это результатом не столько их политики, сколько их существования. Благосостояние и свобода, доступные гражданам демократических стран, являли разительный контраст с подавленным и упадническим существованием большинства советских граждан.
Стоило участившимся контактам и увеличившейся информации выявить этот контраст, как опора существующего строя исчезла окончательно.
Советский строй оказался неспособен изменяться с такой быстротой, чтобы достойно противостоять внешнему воздействию в состязании за души и умы своего народа. Не имеет значения, что людям в Советском Союзе зачастую зарубежные пастбища казались куда более зелеными, чем то оказалось бы при ближайшем рассмотрении. Вот оно, одно из следствий десятилетий лжи: люди привыкают верить в противоположное тому что им говорят.
Тем не менее, если и относить крах коммунистического правления в Советском Союзе на счет кого–то одного, то пришлось бы назвать Михаила Горбачева. Именно он, в конце концов, настоял на переменах, которые напрочь сбросили Коммунистическую партию с ее главенствующей позиции, именно он отказался санкционировать применение силы во имя сохранения старого строя. Преодолевая череду кризисов, Горбачев ставил интересы страны над интересами партии.
И разве не естественно, что первый коммунистический руководитель Советского Союза, думавший о стране прежде, чем о партии, оказался к тому же и последним коммунистическим руководителем Советского Союза?
————
Когда стало ясно, что коммунистическому правлению в Советском Союзе пришел конец, в Соединенных Штатах и в большинстве (вероятно, во всех) западных стран надеялись, что Горбачеву удастся создать добровольный союз (без прибалтийских государств, разумеется, и, вероятно, еще без каких–нибудь республик, вроде Молдовы с Грузией). Хотя бы потому, что верили Горбачеву, и пусть уже стали уделять кое–какое внимание Ельцину, каким прежде его не баловали, все равно он на Западе по–прежнему считался более сумасбродным и менее надежным, чем привычный Горбачев.
Личные отношения имеют значение, но они это еще не все. Очевидно, было бы легче достичь соглашений в таких вопросах, как ядерные вооружения, с одной страной, чем с дюжиной. Многие творцы политики опасались к тому же, что крах Советского Союза приведет к такого рода этническому конфликту, какой начался в Югославии.
Будь во власти Соединенных Штатов и Западной Европы создать из советских республик демократический союз, они проделали бы это с удовольствием. Однако, разумеется, такое было не в их власти. Так что им оставалось лишь с тревогой следить, как империя разваливается на части, а потом устраивать свалку, всей толпой бросаясь устанавливать связи с отсеивающимися республиками.
Соединенные Штаты и Запад имели слабое отношение к окончательному краху Советского Союза, если до определенной степени не принимать во внимание, что поддержанная ими политика способствовала созданию условий, при которых это стало возможным. Политические силы внутри страны, а не враждебные силы извне несут ответственность за неудачу в создании приемлемого союза. Как я уже отмечал, иронией судьбы, а может, и ее знамением было то, что бывший председатель КГБ Владимир Крючков, вероятно, несет самую тяжкую персональную ответственность за эту неудачу, чем любая другая отдельно взятая личность.
Конец и начало
Когда Советский Союз наконец рухнул, я не оплакивал его кончину, однако с удивлением обнаружил, что не испытываю никакого желания ликовать и праздновать. Пятнадцать стран, державшихся в оковах империи, наконец–то освободились — разве не повод для торжества всех друзей свободы? Эта мысль теплилась в одном уголке моего сознания, а из другого доносилось: «Нет, подожди. Национальная независимость не больший абсолют, чем личная свобода, а обе они вовсе не одно и то же. Откуда нам знать, что людям отныне станет легче?»