Чтобы понять, насколько это важно, следует принять во внимание как российскую традицию, так и то, что случилось бы, попытайся российское руководство эту традицию увековечить. Исторический опыт российского государства это опыт имперской державы. С начала XIV века, когда в древних летописях появляются первые упоминания о действиях крохотного княжества Московского, правителей этой земли, похоже, обуяла неудержимая страсть к расширению. Для начала Москва вобрала в себя большинство остальных русских княжеств; затем двинулась поглощать территории, населенные нерусскими народностями, — на востоке, на юге, на западе и на севере, Достигнув в XIX веке самых больших размеров, Россия простиралась от границ со Швецией, Пруссией и Австро—Венгрией на западе до Тихого океана. На какое–то время обрела она опору и в Западном полушарии, владея Аляской и устроив поселения в Калифорнии.
Российские историки, почти все без исключения, восхваляли рост империи. Те, что порой критиковали кое–какие автократические проявления, тем не менее, превозносили расширение территории и укрепление государственной мощи. Даже тиран, кровавостью под стать Ивану Грозному, обычно почитался и удостаивался похвал за укрепление российского государства. Для большинства этнических русских понятия национального достоинства, чести, безопасности и даже благосостояния сопряжены с сильным имперским государством.
Советский Союз провозглашал, что не является Российской империей, однако его руководители с умом использовали предрасположенность к империи, ставшую обычным компонентом русской политической психики. Через несколько лет после того, как сразу после большевистской революции прикончили царя, советские руководители заложили как бы свою собственную имперскую традицию. Территориальные захваты царей вписались славными главами в историю Советского Союза.
Такова была традиция, от которой Ельцин и его политические сподвижники отказались в 1990 году, когда заявили о суверенитете РСФСР, и в декабре 1991 года, когда формально обязали свою страну чтить границы остальных новых независимых государств.
Предположим, российское руководство избрало бы другой курс. Изменило ли бы это что–нибудь? Чтобы ответить, достаточно взглянуть на Югославию. Предположим, все бывшие республики Югославии решили бы — в 1990 или 1991 году — распустить федерацию и идти каждая своим политическим путем. Окажись Сербия готова признать существующие границы, а Хорватия и остальные ответить ей тем же, может, в результате и возник бы кое–какой экономический перекос, зато не было бы войны. Политические сражения велись бы, но не было бы кровопролития.
Многие, в том числе и Михаил Горбачев, страшились, что Советский Союз окажется ввергнутым в адскую пучину гражданской войны, если республики обретут независимость. Однако этого не произошло. Этнические битвы, продолжавшиеся после независимости, начались, еще когда Советский Союз существовал, и шли они по окраинам, а не в самой России. Почему крах СССР был относительно мирным? Да потоку, что российские лидеры не последовали примеру Сербии, не попытались перекроить границы или собрать всех этнических русских в Великороссии и выслать всех нерусских из страны. Попытайся они — и Советский Союз превратился бы во много крат большую Югославию, — в очень много крат большую, ибо, в отличие от Югославии, Советский Союз располагал десятками тысяч ядерных боеголовок, которые могли выйти из–под ответственного контроля.
Ельцинское переосмысление значения России является решением историческим, под стать Горбачевскому отказу от использования силы для увековечивания своего правления. Если бы его удалось утвердить, если бы большая часть русского народа приняла его и разумом и чувствами своими, это стало бы воистину поворотным пунктом в российской истории, таким же важным для будущего мира и справедливости на земле, как конец холодной войны и конец коммунистической диктатуры в Советском Союзе.
В декабре 1991 года, между тем, отнюдь не было ясно, что русская нация определила для себя новую свою сущность. Те российские лидеры, что помудрее, понимали, империи перестали быть источниками престижа и мощи, превратившись скорее в дорогостоящее бремя. Такое прозрение было уделом немногих. Большую часть русских приучили верить обратному. В тяжкую годину, которая, несомненно, еще наступит, сколько из них примутся увязывать хозяйственные беды и лишения с утратой империи? И уж конечно не будет недостатка в неперестроившихся империалистах и политических возмутителях спокойствия, готовых разжигать и использовать чувства утраты и предательства — вот так же раньше в нынешний век немецкие фашисты вскачь неслись к власти, обвиняя своих врагов в том, что те вонзают стране ножи в спину.