— А кто такой дон Гаэтано?
— Вы не знаете, кто такой дон Гаэтано? — Наполовину удивленно, наполовину недоверчиво.
— Не знаю. А это следует знать?
— Полагаю, что следует. — Беседа стала казаться ему забавной.
— А почему?
— Ради того, что он сделал и делает…
— Он построил эту гостиницу; неужели все, что он делает, в таком же роде?
— Эту гостиницу он построил, так сказать, левой рукой.
— А правой?
— Строит школы: десятки, может быть, сотни. Везде. Всех ступеней. Даже университет построил.
— Сотни школ и одну гостиницу.
— Три гостиницы.
— Три гостиницы. И для этого он каждый раз сносил пустынь?
— Он не сносит пустыней, а включает их в новую постройку. Здесь Зафирова пустынь тоже цела, только превращена в крипту.
— И можно ее осмотреть?
— Разумеется, можно. — Он устало вздохнул, ожидая, что я попрошу его проводить меня туда.
Но я не стал просить.
— А как с доном Гаэтано?
— Что с доном Гаэтано?
— Дона Гаэтано тоже можно увидеть?
— Конечно, ведь он здесь. Он проводит тут все лето. Из построенных им гостиниц он больше всех любит эту.
— Почему?
— Не знаю. Может быть, его привязывают к этому месту воспоминания детства. Может быть, потому, что из-за ее постройки он выдержал такую долгую войну… И выиграл ее.
— Очевидно, он не мог ее не выиграть.
— Конечно, не мог не выиграть, — согласился священник. В тоне его слышалась гордость, приглушенная застенчивостью.
Я огляделся вокруг.
— Спокойно-то здесь спокойно. А вот удобно ли?
— В гостинице? В высшей степени удобно.
— Я остановлюсь у вас на несколько дней.
— Это невозможно.
— Все номера заняты? — Я спросил с иронией: гостиница казалась — и не только казалась — необитаемой.
— Сейчас нас здесь двадцать один человек, включая обслуживающий персонал. Но послезавтра все будет заполнено.
— Ваши постояльцы прибывают все сразу?
— Это постояльцы особого рода. — И после паузы добавил, как будто доверяя мне секрет: — Духовные упражнения…
— О, духовные упражнения! — Я разыгрывал изумление, достойное его откровенности. Хотя, по правде сказать, был действительно несколько озадачен. Я уже много-много лет не слышал, чтобы говорили о духовных упражнениях, и думал, что ими больше никто не занимается. О них было немало разговоров в дни моего детства, когда в наши места прибывали разъезжие проповедники-паулинцы, в кругообороте года это событие было не менее важным, чем приезд опереточной труппы Петито-Д’Априле или драматической труппы Д’Орилья-Пальми, и не менее регулярным. Паулинцы проповедовали для всех и устраивали духовные упражнения для немногих. Под конец они водружали где-нибудь на окраине железный крест, в память о своей миссии, и уезжали. Последний раз я слышал о духовных упражнениях после войны: приближались первые всеобщие выборы, и монах-доминиканец, приехавший к нам проповедовать, сумел до того воодушевить многих и многих из числа учителей и служащих, что они на целую неделю заперлись с ним на вилле, предоставленной в распоряжение монаха одним набожным богачом. И самое замечательное, туда отправились даже масоны и вернулись оттуда, столь же утончившись духом и телом, как и те, кто не принадлежал к их ложе.
— Духовные упражнения, — подтвердил священник. — Каждый год, регулярно: начиная с последнего воскресенья июля и дальше — смена за сменой.
— И сколько длится смена?
— Неделю.
— А смен сколько?
— Три или четыре. До прошлого года — три, в этом году — четыре.
— Число верующих растет.
— Без сомнения, — согласился священник, но согласился формально. Словно не был в этом уверен. А потом вновь перешел на доверительный тон. — Но самое важное — первая смена.
— Почему?
— Из-за участников. — Он опять понизил голос, чтобы связь доверия между нами казалась еще тесней. — Министры, депутаты, президенты и управляющие банков, промышленники… И еще три главных редактора газет.
— Поистине важные персоны! Мне, право, очень хотелось бы побыть здесь, пока они предаются духовным упражнениям.