Стоп. Остановимся и подумаем над невероятным идиотизмом вопросов.
Итак, Сталин и Ягода знают, что убийца по фамилии Николаев — давний сотрудник Смольного, что его все видели и не раз в разных местах Ленинграда, что он постоянно проживает в этом городе, что за кордон он не выезжал, иначе бы о сем факте было бы доложено. То есть, ни при каких обстоятельствах Николаев не мог надеть пиджак, брюки, рубашку и кепку, приобретенные за границей. Мог, конечно, купить одежду — всю или по частям — в Торгсине, но вряд ли материальное положение убийцы сейчас интересовало главу государства и шефа НКВД. Какой-то другой смысл вкладывали они в свои вопросы. А именно: есть ли на убийце явные следы того, что он проник на территорию СССР из-за границы и обманным путем попал в Смольный? Неужто поднаторевшие в интригах и провокациях Сталин и Ягода не понимали, что засланная из-за границы группа террористов переоденется во все советское, поскольку убийство Кирова выгодно было представить актом внутреннего сопротивления?
Ответы, — твердые, отрицательные, — обоих явно не удовлетворили. В 20.10 закончилось заседание Политбюро, все покинули кабинет Сталина. Все, кроме Ягоды. И тут же приглашаются Стецкий, Бухарин, Мехлис, ведающие печатью страны.
У Сталина и Ягоды минута или две, не больше, на стремительный обмен мнениями. Уходит глава НКВД вместе со всеми, в 20.25. Секретарь, ведущий журнал посетителей кабинета Сталина, время округляет.
В эти жуткие для них минуты они, Сталин и Ягода, осмысливали полученные из Ленинграда ответы. А они для них звучали убийственно. Они попали в ловушку, которую сами себе подстроили. Вляпались в ситуацию, которую обычно называют неправдоподобно-идиотской. Они оказались в дурацком положении. Том, при котором невозможно признать себя не ведающими того, что ими сделано, но и создавать видимость, что ничего вообще не случилось, еще опаснее.
Попасть впросак — так называется неожиданная ситуация, часто носящая комический характер. Но сейчас для Сталина и Ягоды — трагический. Более того — катастрофический. Оба понимали, что теперь придется убийство Кирова приписывать не агентам иностранных разведок или белогвардейцам, а какой-то другой силе.
Возможно, они прокляли тот день и тот час, когда они отправили в Ленинград Запорожца, строжайше приказав ему: ни одного террористического акта не должно совершиться, ни одна злодейская пуля не должна достичь Кирова.
Именно это приказание и выполнял Иван Васильевич Запорожец.
По прибытии в Ленинград с группою отборных сотрудников этот честный трудяга на ниве ОГПУ—НКВД, приступил к делу, начав с того, что, предотвращая покушение на Кирова, создал организацию для подготовки такого покушения. И вовсе не злым умыслом руководствовался он, и никем не был подкуплен, и никто не шепнул ему на ушко о тайном желании Сталина убрать Кирова, поскольку ни первого, ни второго, ни третьего не было и в помине. Не могло быть и речи о каком-либо заговоре НКВД против Кирова и Сталина. Запорожец грамотно исполнил приказ, взяв метод, к которому прибегали большевики задолго до образования ВЧК, приложив к порученному делу ту сумасшедшую парадоксальность, какой пропитана вся теория и практика ленинизма. Отвергая и отрицая все общественное развитие всех добольшевистских эпох, объявляя их “неправильными”, российские марксисты, рвавшиеся к власти, привили себе (или позволили привить) особый стиль мышления, он наиболее полно соответствовал идеям насильственного переустройства всего и всех, логика же действий, чередование их — оказались как бы вывернутыми наизнанку и обращенными вспять, следствие подменялось причиною, логические фигуры разворачивались в любом порядке. Революция, к примеру, теоретически возможна и допустима при общем недовольстве масс существующими порядками. Образ мыслей большевика таков: но если нужного недовольства нет, то его следует организовать, надо пропагандою так исказить и опоганить эти порядки, чтоб массы взбунтовались, чтоб иного выхода, нежели революция, у них не было, а для благого революционного финала сойдут все средства. Отсюда и ликования по поводу поражения царизма в русско-японской войне (большевистские листовки вопили: сто тысяч матросов погибли при Цусиме!), и злорадные ухмылки при неудачах русских войск в Первой мировой войне, поэтому и лозунг о желательности поражения отечества в этой войне, оттого и самоубийственная тяга к публичным шествиям с кровавым исходом. Короче, если нет причины, то надобно создать следствие, чтоб потом уж, задним числом поставить вычисленную причину впереди сочиненного следствия. Правоверные марксисты утверждали, например, что мировая социалистическая революция грядет после возникновения некоторых объективных предпосылок, условий, — российские же большевики дудели: совершим революцию — тогда и создадим эти условия.