Выбрать главу

Александр Попов

Смерть копейка

Лет десять назад лежал я в госпитале, так, из-за пустяка. Поправился быстро и уже готовился к выписке, но начальник отделения попросил задержаться недели на две-три – некому было ухаживать за тяжелобольными; с моим полковым начальством он договорился. Так я стал санитаром – какая разница солдату, где служить?

Уходили последние дни февраля, пасмурного, сквозисто-ветреного, с короткими, урывистыми пригревами солнца. Я из окна наблюдал неспешную жизнь Урюпки – маленького дальневосточного городка. Серые одноэтажные здания, забрызганные грязью труженики-грузовики, бредущие в хлебный магазин бабушки, темный, стареющий снег, расползающийся по откосам оврагов и кюветов. Посмотришь, посмотришь из окна и невольно зевнешь.

Свою работу я обычно выполнял проворно – кому "утку" поднесу, где полы подотру, что-то еще по мелочи сделаю. Работа не трудная, спокойная. Мои больные оказались не особо тяжелыми. Помногу часов читал и зачастую просто-напросто лентяйничал, валяясь на кровати или всматриваясь в скучную предвесеннюю землю. Неясные мысли сонными тенями покачивались в голове; душа лежала во мне глубоко и безмятежно. Я всем своим существом отдыхал от маетной полковой жизни, от зычных голосов командиров, от высокомерия старослужащих, – я отслужил всего три с небольшим месяца. Можно сказать, что я утонул в самом себе, затаился. И полусонные лежачие больные, и глухая тишина пустынных коридоров, и участливо-спокойные голоса и взгляды медперсонала – все словно усыпляло меня. Из прочитанного решительно ничего не запоминалось, а куда-то уходило, как вода в песок.

Как-то под вечер привезли двух больных. В наше отделение прикатили их одновременно, на тележках, но поместили в разные палаты-одиночки. Заведующий велел мне ухаживать только за ними; и медперсонал, и больные называли их между собой "смертниками" – оба, как мне сказала дежурная сестра, могли вот-вот умереть. Как-то внутренне придавленный и напуганный этими страшными словами, я пошел к своим новым подопечным.

Тихонечко вошел в первую палату и остановился возле дверей, потому что не смог пройти дальше, – лежал он передо мной на тележке, полуобнаженный, большой и хрипящий. Кажется, спал. Я не в силах был подойти к нему – страшно было мне. Он – словно освежеванная туша. Конечно, грубое сравнение, но не нахожу других слов. Правая часть лица была разворочена, глаз отсутствовал, вместо горла – темная трубка, не было правой руки и левой ноги до колена, живот располосован; а также отсутствовало то, что чуть ниже живота.

Я закрыл глаза.

Открыл.

Лежит, он же. И все такой же.

Вдруг распахнулся его единственный глаз, пронзающе и хищно. Осознанно, с недоверием посмотрел на меня. Медленно поднялась смуглая рука и нажала на горловую трубку, – раздался хрип. Я не сразу понял, что это слова. Призывно пошевелился палец. Я склонился к лицу раненого.

– Ти какой завут? – различил я в хриплых звуках.

– Сергей, – протолкнул я.

Он был южанином, быть может, таджиком или узбеком, но точно не знаю.

– Мэня… – назвал он свое имя, но я не расслышал и не переспросил; мне послышалось слово Рафидж, – так и стал его звать. Ему было лет восемнадцать, как и мне.

Он поднял большой палец на руке, давая мне понять, что – хорошо, отлично, и – улыбнулся. Да, да, улыбнулся – желтой корковато засохшей нижней губой, шевельнувшейся ноздрей раздробленного носа и бровью-болячкой. Я тогда подумал, что Рафидж будет жить.

Он закрыл глаза и, видимо, сном тщился уйти от болей и мучений.

***

Я ушел ко второму больному. Он лежал на кровати, укрытый по пояс простыней, и тоненько, жалобно стонал. Рядом гудел отсосник, выкачивая из груди гной. Больной показался мне тусклым, печальным, сморщенным стариком. Но, присмотревшись, я обнаружил, что морщины неестественные – кожа стягивалась от натуги, изредка расслаблялась и распрямлялась, и на его унылом бескровном лице я различал зеленовато-синие прожилки, будто полоски омертвелости. У парня оказалось огнестрельное ранение легкого. В палате стоял запах разложения.

Он лежал с открытыми глазами, но, сдавалось, ни меня, ничего вокруг не видел. Я подумал, что он живет уже не здесь, а где-то там – далеко-далеко от нас.

– Судно, – произнес он с полувздохом, очень тихо.

Выходило, что все же видел меня.

Я принес.

– Как ты себя чувствуешь, парень? – полюбопытствовал я.

– Ты все равно не поймешь.

Он говорил задыхаясь. Чувствовалось, что ему доставляет физическую боль каждое произнесенное слово.

Я чуточку обиделся и направился к двери.

– Умру… скоро умру… – услышал я, но не понял – то ли спросил он, то ли утвердительно сказал.

– Не говори глупости, – постарался мягко возразить я, но, кажется, получилось грубовато. – У тебя пустяковая рана, а ты помирать собрался. Посмотрел бы ты на таджика из соседней палаты – как его разворотило гранатой! Мясо, а не человек, однако улыбается.

– Мне больно, – выдохнул он и закрыл глаза; на его впалые синеватые щеки выжалась из-под припухших век влага.

– Все будет хорошо. – Но верил ли я своим словам?

– Тебя как зовут? – спросил я.

– Иваном.

Я назвал себя, однако продолжать разговор мне почему-то не хотелось. Постоял и вышел.

***

Неделя прошла быстро.

По утрам в морозном густом воздухе метались, гонимые ветром, снежинки; однажды я проснулся, а за окном – белым-бело. Снова пожаловала зима. Из открытой форточки тянуло влагой; припало к земле пастельных синеватых тонов небо. Мне было зябко, неуютно, но от тоски я избавлялся, ухаживая за больными, Иваном и Рафиджем.

Они, вопреки предсказаниям и ожиданиям многих, понемногу выздоравливали, становились разговорчивее, особенно Рафидж. Он и поведал мне первым, что с ним приключилось.

– Гдэ, Сэргэй, у мэня голова? – спросил он как-то раз.

Я усмехнулся и дотронулся до его лба пальцем.

– Ва-а! Какой он голова? Качан капустэ. Вот он что такой.

Рафидж попытался взмахнуть рукой, но боль словно ударила, и он застонал. Южный кипящий темперамент требовал жестов. От досады, что не может полностью выразить свои чувства, он выругался.

– Почему ты так ругаешь свою голову?

– Он – плехой голова. Я взял граната, дернул колечко и хотел бросат ее. А голова? Что он сделал, этот глупый голова?

Рафидж настолько вошел в роль гневного судьи, обличителя, что буквально жег меня своим одноглазым взглядом.

– Ва-ай! Бэстолковый голова! Захотелось снять с плеча автомата – тогда дальше метну граната. Я положил рядом граната и быстро скинул автомата. Схватил граната и бросил. Трах, трах! Все! Баста. Здесь очнулся. Вот такой голова у мэня. Дурной башка.

И впрямь есть что-то нелепо-смешное в его истории и, наверное, можно было бы посмеяться, но каков ее исход! Рафидж, видел я, парень неглупый, однако как ему могла прийти в голову мысль класть рядом с собой гранату с выдернутой чекой? Его поступок – чудовищная нелепость. Хотелось дальше всех бросить гранату, пощеголять перед сослуживцами и командирами.

Иван долго мне не открывался. Но однажды ему стало чрезвычайно худо, он посинел, стал задыхаться. Я хотел было сбегать за врачом.

– Не надо, – вымолвил он и жестом попросил сесть рядом с ним. – Я скоро, Серега, коньки отброшу…

– Прекрати!

– Нет-нет, умру. Вот увидишь.

– Вобьешь себе в голову – и точно умрешь, – уже сердился я.

Он не стал спорить. Ему трудно было говорить, а сказать он, чувствовал я, хотел что-то важное, значительное.

– Я умру, но не хочу, чтобы моя тайна сгинула со мной. Я следователю ничего толком не сообщил, а тебе все расскажу. На аэродроме я служил, в стройбате. Как и ты, из "зеленых" – всего четыре месяца отслужил. "Деды" нас зажали так, что ни пикни. Мы пахали, как папы карлы. Вспомню – жутко. "Старики" били нас, заставляли выпрашивать из дому деньги. Я как-то пожаловался ротному, – он пригрозил "старикам". А они устроили мне темную. Я уже не мог терпеть. Дезертировать было боязно, убить кого-нибудь из "дедов" – страшно. Что делать? Придумал. Однажды был в карауле, на посту. Решил так: предохранитель у автомата опущу, сам упаду, а прикладом ударю о землю. Произойдет выстрел. Пуля попадет в ногу – и меня комиссуют. Перед законом – чист. Что ж, сделал, как задумал, да вместо ноги угодил в грудь: автомат я нечаянно отклонил. Эх, знал бы ты, что я пережил…