Беззаботная и бесшабашная Элька стремилась получить от учебы все, пока еще есть свобода и возможность жить так, как хочешь. Эльфийская корона, как мне казалось, иногда снилась ей в кошмарных снах, но в часы бодрствования подруга не поддавалась унынию и держалась молодцом. Она не говорила о доме и семье, а я и не настаивала, зная, как ей страшно от ощущения надвигающейся вечности, без тени надежды. Пожалуй, Элька была единственным эльфом, который со временем начинал ненавидеть и свою культуру, и наследие, и даже саму природу. Крепкие узы крови намертво привязали ее мятущуюся душу к спокойным лесам предков, к неукоснительным традициям и церемониям, к уставу и законам Высших эльфов, сильных, мудрых, прекрасных, но до ломоты в зубах унылых. Ей хотелось жить, энергия била гейзером из этого хрупкого существа, искала выход и применение и не могла найти. С таким потенциалом можно построить новую империю или порушить старую, но чувство ответственности давило тяжким грузом и мешало взбунтоваться. Мне даже приходило в голову похитить подругу, выкрасть из чертогов и отправиться с ней на край света, где никто нас не найдет. Чтобы у Эльки был шанс прожить жизнь так, как она хочет и заслуживает.
Другим «одиночеством», тихим и едва заметным, оставалась Клоя. Пусть еще середина обучения, но и для нее будущее казалось темным и тревожным. Причина войны между княжествами и жертва несостоявшегося династического брака, беглянка, укрытая Академией, путь домой ей был закрыт. Я смотрела на нее, и понимала — такие на дорогах не выживают. Однажды она выйдет через арку и просто исчезнет среди миров и тропок, среди придорожных трактиров и шумных сельских ярмарок. Клоя была слишком тихой и робкой, слишком светлой и наивной. Взращенная в стеклянных садах, среди доброжелательных и лицемерных взглядов, она, конечно же, сможет встать на защиту самого дорогого и любимого, но вот каждый день пробивать себе дорогу в жизни — уже выше ее сил. Она могла набраться смелости и мужества для отчаянного жеста, одной твердой фразы и бесстрашного поступка, да вот только повторять такое на бис у нее выйдет.
Странник — тоже профессия, почти религия. Лидорианцы — бродяги, у которых есть дом. Неприкаянный народ, беспокойный сердцем, как пел один подслеповатый бард, и дорога звенит под нашим шагом. Нас приучают к странствиям с младенчества, матери спокойно оставляют детей в толпе на площадях, и плох тот малыш, что будет плакать и звать маму. Скорее он тут же отыщет торговца сладостями, выманит у него презент и отправится смотреть кукольное представление, а шестое чувство заставит сделать ноги от подозрительного человека и держаться подальше от темных проулков.
Но Клоя… она не распознает карманника, даже если у него в руках будет ее собственный кошелек, поверит любому прохиндею, что станет плакать в таверне о погибшей жене и трех голодающих детях, не отличит сонное вино от обычного. Я даже в Лидор не стала бы ее тащить, скорее уж спокойный Крелонтен, где мало приезжих, монахи поют свои псалмы в кристальном лабиринте, а стражи в синих доспехах пресекают любую гадость на корню.
Странник — очень старая профессия, тайны которой я впитала вместе с пряным воздухом лидорианского базара в порту, с теплыми субтропическими дождями и ласковым южным солнцем. И меня именно от этого побуждали отказаться. Будущее не тревожило меня разногласиями с семьей — она слишком большая, я всегда найду сочувствующих среди родни. Как показала практика, деньги тоже не станут проблемой (еще одно генетическое наследие моего народа). И даже дом я смогу найти без труда, как и занятие для себя. Но чтобы жить так, как привыкла, как дано мне моей кровью, придется отказаться от самого главного. Любви.
Я все чаще пыталась подвести Натаниэля к разговору. Что будет с нами после? Где мы будем и кем? Но наши планы не шли дальше пышной свадьбы в храме Крелонтена. Словно после венчания жизнь резко оборвется и настанет всеобщее благоденствие. Натаниэль всегда переводил разговор в другое русло, умело находя слабое место в моей обороне и задавая другой, тоже важный вопрос. А когда я спохватывалась — беседа уже уходила безнадежно далеко. В такие моменты он часто говорил о том, что не полагалось знать ученикам, и я разрывалась — получить эксклюзивную информацию об учебе или все же вытребовать нужный ответ о своем будущем.
Я видела в его глазах безграничную любовь и привычный спектр шквальных эмоций, но могу поклясться — я не видела там уверенности. И эта странная неопределенность оставляла горький привкус даже после самых сладких пирожных, и ароматный отвар вдруг становился неприятным. Пожалуй, виделся лишь один вариант. Остаться нам обоим в стенах Академии, и пока Натаниэль будет преподавать… что буду делать я — оставалось загадкой. Он отчаянно цеплялся за единственный приют и дело всей жизни, и просто не хотел видеть других перспектив. Была еще возможность жить на каникулах моей жизнью, будь то лавка в Хермете или же белокаменный Лидор. Но, пожалуй, если быть честной, подобная любовь стоила отказа от странствий и привычной жизни.