Кадзэ молниеносно обернулся и оказался лицом к лицу с совсем молоденьким парнишкой, сжимавшим слишком тяжелое копье в тощих дрожащих руках. Позади Кадзэ слышал шипение воздуха, вырывавшегося из страшной раны в горле первого разбойника, мучительные стоны второго… Оба, считай, уже покойники. Несколько минут жизни им осталось, не больше. Однако все-таки Кадзэ следовало соблюдать известную осторожность — тому, которого он ранил в бок, вполне могло еще хватить сил на последнюю, отчаянную попытку забрать врага с собой в могилу.
Воин невозмутимо посмотрел в глаза дрожащего паренька:
— Ну и?..
Мальчишка выронил оружие и стрелой помчался вниз по склону. Во-первых, вниз — оно всегда бежать сподручней, чем вверх, а во-вторых — и представить себе невозможно, до чего же страх скорости ногам прибавляет. Кадзэ покачал головой, с усмешкой провожая юного разбойника глазами, и снова обернулся к умирающим на дороге. Всего-то несколько секунд и ушло у него на эту схватку…
Сначала самурай склонился над бандитом, раненным в бок. Тот все еще отчаянно пытался прижать пальцами края ужасной раны, остановить кровь, потоком льющуюся на землю. Кадзэ двумя руками поднял меч над головой, дабы оказать поверженному противнику услугу чести — помочь ему умереть быстро.
— Желаешь, чтоб я сделал это? — спросил он.
Разбойник с ужасом уставился на меч. Яростно затряс головой — не надо, пожалуйста! Ну, нет так нет. Кадзэ вытер окровавленный меч об одежду умирающего и вновь вложил его в ножны. А потом — сколь мог осторожнее — оттащил бандита на обочину и прислонил спиной к дереву, в тени ветвей, защищавших его от палящего солнца.
Подошел было затем ко второму, с раной в горле, — но тут помощь оказывать не понадобилось, разбойник уже был мертв. Да и тот, кого он в бок ранил, уже не дышал, когда Кадзэ к нему воротился. Глядя на убитого бандита, самурай размышлял — интересно, отчего это большинство людей так держатся за свою жизнь, что готовы претерпевать муки и страдания, лишь бы еще хоть на несколько мгновений продлить свое пребывание в нашей печальной земной юдоли? Никогда он этого понять не мог. А уж если принять во внимание, что всякий из людей после смерти вскоре возрождается и живет в следующей реинкарнации, то и вовсе нелепо получается! Кадзэ тяжело вздохнул. Боги великие, как же он мечтал освободиться наконец от висевшего над ним тяжкого долга, жить спокойно, умереть спокойно… но, верно, не судьба. По рукам и ногам связал его закон самурайской чести.
Перед самой смертью госпожа отдала ему последний приказ — найти ее дочь. И посейчас больно вспоминать о ночи, когда она скончалась, и втрое больнее — о том, что случилось с ней незадолго до этого. Ничего не осталось в госпоже от спокойной красавицы, какой он знавал ее все былые годы. Некогда прекрасное тело жестоко искалечили и изуродовали пытки, коим подвергли ее враги, позабывшие в злобе и жестокости о чести и благородстве. Измученное лицо осунулось и потемнело от боли. Что бы ни отдал в тот миг Кадзэ, чтобы отыскать для нее хоть жалкое подобие теплого сухого укрытия! Но где его было взять? И лежала госпожа его под дождем, едва прикрытая кое-как сплетенным им навесом из веток. Он спас ее от людей Токугава, а после едва сумел уйти от погони воинов клана, герб коего всегда напоминал ему паука: на черном фоне — восемь склоненных белых стеблей бамбука, окружающих белый же бриллиант в центре.
Память услужливо подсказывала — в ту страшную грозовую ночь он нес свою госпожу на руках — все дальше и дальше в горы. Сердце не на месте было — понимал он: нельзя останавливаться, надо уходить, погоня на пятки наступает. Но госпожа его так нуждалась в отдыхе! Пришлось рискнуть — остановиться, потратить время, чтоб сплести для нее этот навес — слабую, да хоть какую защиту от хлещущего ливня. Костер разжигать Кадзэ не решился и обдумывал уже, не послать ли куда подальше вежливость и учтивость и не попросить ли у госпожи милостивого разрешения лечь с нею рядом и согреть ее теплом собственного тела, но вдруг она заговорила:
— Я не знаю как, но если она все-таки жива, найдите ее. Любой ценой найдите. Таково мое последнее желание и последний приказ, который я отдаю вам…
Голос ее срывался, расширенные, блестящие от жара глаза были черны от страдания и напряжения, а лицо — прозрачно-бледное, но не от изысканно тонко нанесенной, как когда-то, рисовой пудры, а от холода и слабости. Она походила на призрак — и все равно была прекрасна.
Говорить Кадзэ не мог — горло свело. Только отдал, в знак того, что слышал приказ госпожи и готов повиноваться, низкий, почтительный поклон. По щекам катились горячие слезы, смешивались с холодными каплями дождя, — все лицо мокро было. Госпожа его протянула слабую руку. Рука дрожала, — нелегко, верно, было умирающей удерживать ее в воздухе.