— А я слыхал, что он — величайший из мастеров искусства меча, равно владеющих стилями «куми-учи» и «тачи-учи»! — восхищенно кричит один из юных странников.
— Уж не знаю, в каком стиле он сражается, но точно великий мастер! Говорят, он в четырнадцати поединках бился и всех четырнадцать противников в честном бою сразил. А потом уж прискучил поединками и стал отшельничать в этих горах…
— А я сотню противников поражу! Стану учеником, которому удалось превзойти учителя! — Звонкий яростный голосок.
— А мне вот говорили, он уже много лет учеников брать не соглашается, — снизил общие восторги Кадзэ.
Сын и наследник князя Окубо, коему предстояло стать куда более высокопоставленным самураем, покосился на Кадзэ весьма презрительно. Процедил сквозь зубы:
— Тебя, может, мастер учить и не станет. А вот меня — станет как миленький! Ибо великая честь для всякого учителя — быть наставником будущего князя из рода Окубо…
Кадзэ уже и раньше случалось тренироваться вместе с юным Окубо. Так что спорить с ним просто лень было. И зачем? Тот годом его старше, но не было ни единого упражнения, в котором Кадзэ его бы не превзошел. Включая, между прочим, их первые, мальчишечьи еще поединки на храмовом дворе, что разрешали им вести монахи, когда они заканчивали переписывать бесконечные сутры да наставления. Папашу Окубо положение таковое угнетало бесконечно, но чем он мог сынку своему помочь? Разве что снова и снова внушать ему мысль о грядущем высоком, княжеском статусе!
— А далеко ль еще до хижины горной, знает кто? — пропыхтел толстяк Ешие. Тоже мне — сын самурая! Разбаловали его родители до невозможности, раскормили, тренироваться не дозволяли, оттого и трудно ему теперь по тропинке узкой карабкаться.
— Понятия не имею, — отвечал честный Кадзэ. — Полагаю, в конце пути, где ж еще-то?
— Ой, скорей бы добраться, сил нет, — вздохнул Ешие. — Жрать хочется до невозможности. А еще — у очага отогреться… Здорово, да?
— Ты что, вчера из-под камня выполз? — хмыкнул Окубо. — Когда мы доберемся до хижины, придется склониться в земном поклоне и на коленях ждать у двери сэнсея, пока он не позовет. Так будущие ученики дают учителю понять, что более всего на свете жаждут чести признать его своим наставником. Может, нам вообще там до утра на коленях простоять придется — в знак серьезности своих намерений!
— Как — до утра?! — охнул Ешие.
Ответом Окубо не озаботился, лишь сморщил нос в знак презрения и ускорил шаг. Прочие мальчишки (и задыхающийся Ешие — тоже) заторопились следом. Быстрее? Отлично! Кадзэ это даже нравилось, только портила все удовольствие железная уверенность: Окубо не столько торопится, сколько помучить бедного Ешие хочет.
Наконец юная компания вышла на более широкий участок дороги — ровный, покрытый свежим снегом, точно только что вычищенным, мягчайшим футоном. Но идти по этому снегу приходилось трудно, увязая по щиколотку. Бранились. Шипели. А потом Кадзэ вдруг сказал:
— Слушайте, постойте, пожалуйста…
— Ну, что еще?! — резко обернулся Окубо. — Когда этот свин Ешие ноет, я еще понимаю, но ты? Если на каждом шагу останавливаться станем, вообще никогда никуда не дойдем. Чего тебе?
— Гляди!
Кадзэ указал куда-то вперед, на дорогу.
Там, далеко от места, где стояли мальчишки, девственная, мягкая белизна теряла свою нетронутость. На снежном покрове явственно чернела цепочка следов.
— Ничего не вижу, — хмыкнул Ешие.
— На дорогу гляди, — негромко посоветовал Кадзэ.
Ешие посмотрел. Потом посмотрел еще, попристальнее. И наконец уныло признался:
— Да откуда мне знать, на что мне на дороге этой проклятой смотреть надо?!
— А вон — следы там. Прошел кто-то. Видишь?
— Ах, это? Ясное дело, вижу!
— А я никак понять не могу, кто ж это прошел?
Мальчишки, собравшись в кучку, с неподдельным интересом уставились на один из следов. И верно, странный какой-то! Длинный, узкий. Спереди — три когтя, а сзади, близ пятки, еще один, точь-в-точь — шпора у бойцовского петуха. Все будущие воины в сельских усадьбах выросли на природе, преотлично и в приметах погодных разбирались, и в следах птичьих да звериных. Едва не с пеленок выезжали на охоту с отцами, родичами и прочими достойными мужами своих кланов… Но ничего подобного тому, что красовалось ныне пред ними на снегу, сроду не видывали.