Кровавыми слезами умывалась матушка Аой, покидая дочь в крепком доме старика.
— Он теперь муж твой законный. Будь ему хорошей женой, детка, — вот и все, что сумела выговорить она, прощаясь с девочкой.
— Иди уж! — огрызнулся с напускной суровостью отец, хватая ее за руку. — Девочке радоваться надобно: мы ж не в веселый дом ее продали, хоть там за нее не в пример больше б дали! Она ныне — мужняя жена, женщина уважаемая.
Аой стояла на пороге и смотрела вслед уходящим родителям, пока хоть что-то сквозь слезы разглядеть могла. А мужнина тяжелая рука стальными щипцами сжимала ее худенькое запястье — не побежала б дуреха за отцом и матерью! А потом, когда родителей уж и след простыл, Аой слезы утерла и за работу домашнюю принялась. Вымыла, выскребла дочиста весь не знавший женских рук дом. Крестьянин дверь закрыл и сидел, смотрел, как она работает. Покончивши с уборкой, состряпала и подала она мужу обед. Тот человек строгих правил был, вместе с собой ей есть не дозволил. И смотрела голодная девчонка с жадностью, как отправляет он в рот кусок за куском, отдувается и пояс ослабляет, чтоб, значит, на брюхо не сильно давил. Сглатывала слюнки. И глазам своим не верила — есть же на свете, оказывается, такое несусветное изобилие еды, какое ей и во сне не снилось! А после того как супруг насытился, настала очередь его молодой жены. Аой, как волчонок, глотала, жевала и снова глотала, все никак наесться не могла — боги великие, впервые за столько-то месяцев!
Каша из проса и темного риса горячая была, вкусная до ужаса, а к ней еще — вволю и соленой редьки, и маринованных овощей, и сладкого картофеля! Аой ела и ела, миску за миской в единый присест заглатывала и надивиться не могла — надо же, еды-то сколько! И делиться ни с кем не надо — ни с братьями, ни с сестричками! Столько в себя втиснула, что последнюю миску на середине отставила — забурчало в животе от непривычного ощущения переедания.
Посидела с минутку — и вдруг вскочила на ноги, настежь распахнула дверь. Старик сначала решил, что она сбежать решила, — схватил за руку. Но Аой — откуда только силы взялись! — неведомо как вырвалась и стрелой выбежала из дома. Только не собиралась она бежать. Просто хотела поскорее до уборной добраться. Понимала уже — не сдержит ее привыкший к голоду желудок всю эту бесконечную еду. Вырвет ее сейчас. К несчастью, до уборной далековато оказалось…
Примерно на середине пути подступило. Упала девчонка на четвереньки и принялась мучительно извергать из себя огромные комья непереваренного обеда — прямо на кусты, которыми дорожка к нужнику обсажена была. Муженек за ней побежал. Намотал волосы супружницы на руку — дескать, блюй себе на здоровье, а вот удрать и не думай! Аой выворачивало долго и страшно, минуту за минутой, пока в желудке не опустело. И только потом смогла она кое-как сесть на землю и отдышаться — из глаз слезы текут, во рту вкус рвоты отвратительный, и очень голова болит — крепко муж в волосы вцепился.
Наконец Аой с трудом поднялась на ноги и побрела, шатаясь, к дому. Крестьянин сзади шел. Одной рукой по-прежнему за волосы держал, другой в спину подпихивал. У девчонки голова кружилась, слабость одолевала невероятная — свернуться бы сейчас в клубочек где-нибудь в темном углу да уснуть! Но какое там! У мужней жены и еще одна обязанность есть…
Расстелил крестьянин на полу не первой свежести футон. Грубо толкнул на него Аой. Трясущимися жадными руками задрал на ней кимоно и навалился сверху.
Аой в крестьянской семье росла — знала, в общем, как детишек делают, насмотрелась на скот домашний. И как в этом смысле мужчины устроены — тоже, конечно, знала прекрасно. Еще бы, семья огромная, столько младших братишек, и всех она нянчила, купала, а когда совсем крохи были — и пеленки им меняла! Но ничего из того, что знала она в девичестве, не подготовило Аой к ужасу, пережитому в первую брачную ночь со старым крестьянином. Она лежала, каменея от страха и отвращения. Во рту кисло от рвоты, тяжелое вонючее мужское тело давит — не продохнуть, а между ногами — больно, ровно ножом режут. После муж захрапел, а она, тринадцатилетняя женщина, смирнехонько лежала рядом и молча плакала до утра.
В первый раз Аой рога мужу наставила, когда ей всего пятнадцать было. Как и все, верно, крестьяне от самого сотворения мира, жили люди селения Судзака, подчиняясь естественным ритмам природы. Поднимались на рассвете, работали до заката. Когда приходила зима и горный их край засыпало непроходимыми снегами, тоже не сидели сложа руки. Пока длились недолгие дни, у себя в полутемных домах, поеживаясь от холода, подновляли да чинили нехитрый свой инвентарь, готовя к весенней пахоте. Зимой и мебель какую-никакую сколачивали, и миски деревянные вырезали, и корзины, и веревки травяные плели, — ну, словом, ремесленничали кто как умел, все хозяйству польза.