Тогда я не понимал, что «темная жажда» станет хрустальным шаром моей жизни. Я не знал, с какой силой и решительностью утро моей жизни швырнет меня на край пропасти со стаканом в руке, как и многих других несчастных.
Но все это было еще впереди.
А совсем скоро произошло событие, которое также оказало огромное влияние на всю мою последующую жизнь, хотя я и не был непосредственным его участником. Не прошло и недели после тех знаменательных выходных, когда весь город взбудоражило страшное, зверское убийство Баби Марневик.
17
Суперинтендент Леонард Вильюн по прозвищу Ступенька был живой легендой. Кроме того, самым фактом своего существования он восставал против утверждения многих медиков о том, что боксеры, мягко говоря, люди не слишком умные.
В его кабинете в здании Бюро по борьбе с наркотиками висело четыре фотографии. На первой был запечатлен сам Вильюн в боксерской стойке. Снимок был сделан много лет назад: молодой человек с едва заметными синяками под глазами и совсем небольшим искривлением носа. В глаза сразу бросались внушительные мускулы Вильюна, его тело, натренированное до высшей точки физического совершенства. На трех остальных фотографиях молодой, мускулистый Вильюн лежал на спине. Над ним стоял другой боксер, ликующе вскинув руки над головой. Трое победителей (слева направо) — тяжеловесы Калли Кнутзе, Гери Гутзе и Мике Схютте, которых в нашей стране называли «великими белыми надеждами».
Снимки назывались «Три десятки». Вильюн, который считался «слишком умным для боксера», играл словами, потому что все три боя были рассчитаны на десять раундов, но в каждом он слышал счет «Десять!» после нокаута, и ни в одном ему не удалось преодолеть десятиминутный рубеж.
Под фотографиями за письменным столом сидел человек, чье лицо походило на поле битвы. Но его тело в сорок четыре года было в наилучшей физической форме.
«Чтобы стать чемпионом в тяжелом весе, надо взобраться по лестнице до вершины. Мне повезло, что я оказался на этой лестнице на одной ступеньке со многими известными боксерами» — такими были слова, с которыми Вильюн высмеивал сам себя, выпивая после смены с коллегами в какой-нибудь пивной. Поэтому у него и появилось его легендарное прозвище.
— Я тебя знаю, — сразу же заявил Ступенька Вильюн, когда в субботу утром ван Герден заглянул к нему в кабинет.
Ван Герден протянул руку.
— Погоди, не говори, сам вспомню. — Вильюн накрыл иссеченное шрамами лицо огромной ладонью, как если бы хотел смести оттуда паутину.
Ван Герден ждал.
— Я должен только совместить лицо…
Ван Гердену не хотелось, чтобы его вспоминали.
— Ты боксом занимаешься?
— Нет, суперинтендент. — Ван Герден непроизвольно прикрыл лицо рукой.
— Зови меня Ступенькой. Ладно, сдаюсь. Кто ты такой?
— Ван Герден.
— Ты служил в отделе убийств и ограблений?
— Да, суперинтендент.
— Погоди-ка, погоди-ка… Силва, псих, который застрелил жену Яуберта… Мы с тобой вместе расследовали то дело?
— Совершенно верно.
— То-то я сразу понял, что физиономия знакомая. Чем могу тебе помочь, коллега?
— Сейчас я работаю на одну адвокатскую контору. — Ван Герден говорил уклончиво, стараясь избежать упоминания о том, что он частный детектив. — В деле нашей клиентки появился старый след. След уходит в прошлое, в начало восьмидесятых. Возможно, в деле замешаны наркотики. А ведь говорят: если хочешь что-то узнать о наркотиках, спроси Ступеньку Вильюна.
— Ха! — обрадовался Вильюн. — Лесть всегда помогает. Садись!
Ван Герден выдвинул старый казенный стул и сел на вытертое кожаное сиденье.
— По нашим предположениям, примерно году в восемьдесят втором — восемьдесят третьем некие лица заключили крупную сделку и расплачивались американскими долларами. Боюсь, суперинтендент…
— Ступенька.
Ван Герден кивнул.
— Боюсь, Ступенька, это все сведения, какими мы располагаем.
Вильюн нахмурился; на лбу четче обозначился старый шрам.
— Чего ты хочешь от меня?