Так его и нашли; он стоял на коленях и держал в руках разбитую голову Нагела; вся его одежда была в крови Нагела, слезы ручьем текли по его лицу. Все думали, что он скорбит по Нагелу. Коллеги утешали его. Они разжали его пальцы и увели, продолжая утешать. Всех восхитила его верность другу и напарнику. Его поддерживали в последующие дни и недели. Когда наконец он заявил, что не вернется, сослуживцы и начальство с пониманием отнеслись к его решению: он получил слишком глубокую травму. Все понимали, вернее, думали, что понимают. Поведение ван Гердена доказывало, что у полицейских тоже есть чувства. Он это доказал.
Он всех обманул. И сослуживцев, и мать.
Правда, полная правда, лежала глубже, гораздо глубже. Тот миг в аллее был просто верхушкой айсберга, а громадный корпус лжи лежал под целым морем обманов.
Но он оправился от «этого». Излечился. Выплыл. Оказался на другой стороне. Два, нет, почти три года спустя, когда боль правды притупилась и осталось лишь самопознание. Его самопознание и экстраполяция: ничто не важно, никто не важен, все мы животные, хитрые, примитивные существа, которые борются за выживание под тонким, искусственным слоем цивилизации.
«Это» изменило его; вот что не понимала мать. И вот чего не понимала Хоуп Бенеке. Они думали, что видят его насквозь, но они ничего не видели.
Все люди злы. Просто большинство пока об этом не догадывается.
А теперь мама хочет, чтобы он поступил правильно.
Правильно — выжить. И вести себя так, чтобы никто тебя не использовал.
Врачи.
Когда Нагела привезли в больницу, в отделение скорой помощи, он еще жил.
Его оперировали за закрытыми дверями; а потом вышли и, пожав плечами, сообщили: нет, он не выжил. Называли его ранения латинскими терминами, употребляли чертовски длинные умные слова, с помощью которых они низводили человека до уровня пациента. Умные слова призваны были объяснить и разбитую голову, и дыру в груди. Зато «убийцу с красной лентой» врачи спасли, вытащили из него пулю, подключили к аппаратуре, накачали в него разные жидкости, зашили, залатали и подарили жизнь. А Нагел умер на операционном столе в холодном, выложенном кафелем зале. Остатки жизни ушли из его глаз. Ван Герден стоял за дверью операционной в окровавленной рубашке, и ему хотелось закричать, потому что ему нужно было… снести верхушку айсберга.
А сейчас мать хочет, чтобы он поступил правильно.
Правильно было бы сказать Каре-Ан Руссо: да пошла ты вместе с твоей мелкой демонстрацией силы. Мною тебе не удастся манипулировать. И сказать Хоуп Бенеке, что ее старания бесполезны, дело дохлое, а Вилна ван Ас как-нибудь проживет и без миллиона. Жизнь будет продолжаться, и через сто лет никто и не вспомнит о существовании таких незначительных людишек.
И никакие его действия ничего не меняли.
Разве что… он поставил Кару-Ан на место.
Она не единственная пыталась играть с ним в эту игру.
Но с какой целью?
Его мать и Хоуп Бенеке… Наверное, они мило поболтали о нем за кофе с сухариками.
Странно, что они так быстро нашли друг друга, сразу вцепились друг в друга на дорожке.
Секунда-другая разговора у БМВ — и она уже получила приглашение.
Странно!
А сейчас мать чего-то от него ждет.
Мать — единственный человек, которому он что-то должен.