— В Анголе?
— Рюперт писал нам письма о том, чем он занимается, но не отправлял их по почте из-за цензуры — они все перечеркивали толстыми черными линиями, и эти линии очень огорчали отца. Рюперт дожидался очередного недельного или двухнедельного отпуска и привозил эти письма с собой. Тогда они с отцом, бывало, сидели на веранде и читали — или уходили в горы. Муж завел этот блокнот, где делал пометки после прочтения писем Рюперта. И еще он складывал туда вырезки из «Фольксблада» и «Паратуса». Он вырезал все статьи, где писали о пограничных конфликтах в Намибии и в Анголе. А потом, в семьдесят шестом году, к нам на ферму приехали два офицера в длинной черной машине. У одного была повязка на шее. Они сказали, что Рюперт погиб, и передали нам маленький деревянный ларчик с медалью. Они сказали, что он пал смертью храбрых, но они не имеют права рассказывать об обстоятельствах его гибели в интересах национальной безопасности. Мол, наш сын погиб как герой, он и его друзья, и страна всегда будет благодарна им и всегда будет их чтить.
Муж взял медаль и молча вышел. На нашей ферме было одно место, холм, где они с Рюпертом всегда сидели. Оттуда они оглядывали наши владения и говорили, говорили до самого заката. Беседовали о сельском хозяйстве и о жизни. Там я его и нашла потом. Он сидел с ларчиком на коленях, а в глазах у него стояла смерть. Больше его глаза никогда не были такими, как раньше. А потом у него нашли опухоль, да, всего через несколько месяцев у него обнаружили рак.
Ван Герден видел, что плачет его мать, а не Каролина де Ягер и не Вилна ван Ас. Джоан ван Герден сидела в кресле с прямой спиной, вцепившись руками в подлокотники. Слеза медленно ползла вниз по щеке, оставляя за собой тонкий блестящий след. Каролина де Ягер шевельнулась; видимо, вернулась в настоящее. Она посмотрела на Вилну ван Ас:
— А теперь, Вилна, я хочу, чтобы вы рассказали мне о том Рюперте, которого знали вы. Теперь вы должны рассказать мне все.
— Каролина, — медленно заговорил ван Герден, обращаясь к ней так, как она его просила. — Мне придется взглянуть на эти письма.
— И фотографии, — сказала она.
— А есть и фотографии? — спросила Хоуп.
— Ну да, — ответила Каролина де Ягер. — Он сделал их для отца. В Натале. А потом в Намибии и в Анголе. Отцу они так нравились!
Ван Герден вызвал Хоуп и мать на кухню, чтобы Каролина де Ягер и Вилна ван Ас побыли наедине.
— Хоуп, Схлебюс угрожал моей матери. Я очень волнуюсь за маму, потому что не смогу находиться с ней рядом круглые сутки.
— Что он сказал? — спросила Хоуп.
— Что он причинит боль моей матери, если я не прекращу расследование. Я собираюсь попросить о помощи. Попрошу, чтобы до окончания расследования ее охраняли.
— Что он может сделать со старой женщиной? — спросила Джоан ван Герден.
— Мама, мы уже об этом говорили, и больше я ничего обсуждать не намерен.
— Хорошо, — сказала мать.
— Он даже не знает, что нам известно. Тебя будут охранять всего день или два. А потом…
— Кого ты собираешься просить о помощи?
— Потом скажу. Можно мне взять твой пикап? Ты не против?
— Пожалуйста, Зет, бери.
— Хоуп, к телефону в вашем кабинете по-прежнему подключен автоответчик?
— Не знаю.
— Если вам не трудно, проверьте, пожалуйста. И еще прошу вас опротестовать решение суда о передаче дела — на всякий случай.
Она кивнула.
— А потом возвращайтесь сюда. Нам с вами надо будет внимательно перечитать все письма.
Она снова кивнула.
Ван Герден встал:
— Я вернусь, как только смогу.
— Зет, будь осторожен.
— Да, мама.
Хоуп вышла вместе с ним в гараж, где рядом с «приличной машиной» его матери, «хондой-балладой», стоял выцветший желтый пикап «ниссан». Пикапу было тринадцать лет; на кузове проступили пятна ржавчины.
— Куда вы?
— К одному старому знакомому. Наверное, мне понадобится огнестрельное оружие.
Он сел в пикап, завел мотор.
— Затопек, — сказала Хоуп Бенеке, — раз уж об этом зашла речь, раздобудьте что-нибудь и для меня.
38
— У тебя появилась другая женщина, да? — допытывалась Венди Брайс, плотно сжав губы и заранее готовясь всем своим видом изображать брошенную страдалицу.
Откровенно говоря, вспоминая о том времени, я ее ни в чем не виню. С чего бы мужчина в здравом уме, который вот-вот должен защитить докторскую диссертацию и сделать карьеру, променял все на кейптаунский отдел убийств и ограблений? С чего отказываться от статуса университетского преподавателя и возвращаться в ряды всеми презираемой полиции ЮАР?