Костя озадаченно молчал. Дуэль в середине двадцатого века в центре Европы?! Уму непостижимо! Русский против немца! Счастье, что они не подозревают о скрытой иронии случая, который для забавы подбросила старая выдумщица — судьба... А решение надо принимать. У коренастого танкиста на лице появилось брезгливое выражение. Пришлось мимикой показывать Сергею, что его вызывают на дуэль. Сперва сделал выпад воображаемой рапирой. Груздев, приготовившийся к драке, с веселым недоумением вытаращился на Костины маневры. Тогда Лисовский выставил руку с вытянутым указательным пальцем и прицелился в блондина. Несколько увлекся и чуть, как в детстве, не завопил: «Пу-у!» — да вовремя спохватился. И немцы удивленно вылупились на непонятные им манипуляции. Сергей однако понял друга, и злорадная улыбка скользнула по губам.
— Мой брат выбирает пистолет... Он контужен в Варшаве и потому плохо слышит и не говорит. Прошу его извинить...
— Хорошо, — отозвался танкист, озадаченно поглядывая на Сергея.— Несчастный случай можно объяснить неосторожным обращением с оружием. Позднее договоримся об условиях дуэли, камрады. Понадоблюсь — спросите Отто Занднера.
Немцы церемонно откланялись и, заметно протрезвевшие, ушли. Гертруда, побледневшая, с полиловевшими от переживаний губами молча кинулась Сергею на шею, крепко его поцеловала и поспешно, без оглядки, убежала. Парень проводил ее растерянным взглядом, сел на пень и закурил.
— С придурью девка, чокнутая...
— И все-таки из-за этой девки ты будешь драться на дуэли, — философски заметил Лисовский, присаживаясь к Сергею.
— Из-за нее ли, черта, дьявола, я готов всех фрицев перестрелять,— медленно, с расстановкой проговорил Сергей и спросил: — Чё они трепали, раз у Трудки по физии мадежи расплылись?
Выслушав, искренне пожалел:
— Не знал, а то бы я и второму врезал! Варнаки, над своими девками изголяются.
—О чем болтаешь? Тебе стреляться, а ты...
— Пулю меж глаз, и весь сказ. Пусть пистолет дадут, пристрелять надо.
— Малахольный ты, Сережка. И сердце у тебя не ёкает?
— Што ему ёкать? Чай не лошадиная селезенка. Под Ленинградом отъёкалось... Танкисты из пистолета стреляют хреново, к пушкам да пулеметам привыкли... Не майся, лейтенант, я этого фрица в два счета уложу.
- Поговори с тобой, — безнадежно махнул рукой Костя. — Хоть запомни, немцы из пистолета стреляют с упором на левую руку.
— Правда!— удивился Сергей. — Самому-то некогда было в бою приглядываться. Навскидку проще, но ничё, и с руки привыкну.
После сытного обеда долго спали. Сергей проснулся и не мог понять своего состояния. Необыкновенная легкость в теле, ясность мысли, исчез туман, застилающий глаза, в висках не стучат молотки. Сунулся рукой к зудящему затылку и отдернул ее. Повязка, а под ней боль сохраняется... Ха, дуэль! И придумают же фрицы, свой в своего пуляет. Какие они ему свои? Попадется Ганс на мушку, узнает, почем фунт лиха!
Только поднялись, стук в дверь. На пороге появился толстый немец в мундире, в форменной фуражке на круглой, как арбуз, голове.
— Хайль Гитлер!
— Хайль! — нехотя протянул Костя и покосился на Сергея, который повернулся к посетителю спиной, словно и голосов не слышит.
— Партайгеноссе! — приподнято произнес толстяк. — В девятнадцать часов вас просят прибыть для очень торжественной церемонии. Форма одежды парадная...
Он отступил в сторону и два солдата внесли комплекты танкистского обмундирования.
— Я рад случаю заранее вас поздравить, партайгеноссе, — таинственно улыбнулся толстяк. — Хайль Гитлер!
— Обалдеть можно, — полез в затылок Сергей, но отдернул руку.— За кого они нас принимают? Не в жилу мне эта канитель.
— Как бы нам поперек горла эти почести не стали, — волнуясь, зашагал по комнате Лисовский. — Спросят наши, как мы боролись с немецко-фашистскими захватчиками, что ответим? Коньяки с эсэсовцами распивали, на мягких перинах нежились, с немками целовались, на дуэлях стрелялись...
- Чё ахинею порешь! — рассвирепел Сергей. — Не помирай раньше положенного времени!
— Не кипятись, Сережка! Тошно мне, потому и несу напраслину.
Оделись, по очереди тоскливо посмотрелись в зеркало. Вылитые эсэсовцы! Черные мундиры без знаков различия, зато с молниями в петлицах и шевронами с надписью «Герман Геринг» на рукавах. Прикинули, с какой стороны подвесить кортики в позолоченных ножнах с гравировкой по рукояти.
— Чё нас выряжают, как женихов?! — недоумевал Сергей и, вытащив кортик из ножен, пальцем провел по лезвию. — Тупой, верхом до Иркутска свободно доедешь... До Иркутска!— растерянно повторил он. — До Иркутска...
Костя заметил повлажневшие Сережкины глаза и поспешно отвернулся к зеркалу. Потрогал синяк, подумал машинально, что не мешало бы его припудрить. И обозлился на дурацкие мысли, бесцеремонно хозяйничающие в голове. Для кого наряжаться, зачем наводить на себя лоск?
В просторном помещении около сотни офицеров в парадных мундирах, при орденах и медалях, с золотыми значками за ранения и серебряными за участие в рукопашных схватках, с нашивками на рукавах за подбитые танки разбились на группы и вполголоса разговаривали. Пришедших последними встретили сдержанно и без любопытства. Холодной отчужденностью веяло от танкистов, не принявших в свое общество чужаков из «гитлерюгенда» Сергей и Костя одиноко стояли у стены, и негромкие шутки, тихий смех огибали их стороной. Им едва заметно кивнул Отто Занднер, а Ганс инстинктивно потрогал взбугренный подбородок и зло сверкнул взглядом. — Ахтунг! Внимание! Смирно-о!
Огнями вспыхнула люстра, и офицеры вытянулись. В дверях показался танкистский генерал и штандартенфюрер с небольшой свитой. Немцы по команде выстроились тесным квадратом. Генерал, упитанный, с багровым лицом, гаркнул во всю глотку:
— Хайль Гитлер, камрады! Рад встрече с боевыми друзьями!..
Сергей с любопытством разглядывал фашистского генерала. Мундир зеленовато-серого цвета с красным высоким стоячим воротником, подпирающим толстые складки на шее, топорщится на животе, витые серебром погоны прилегли к широким плечам, в узкие брюки со штрипками едва вмещаются жирные ляжки, лакированные ботинки на резинках напоминакгг по размерам разношенные чуни. А голосище как у дьякона. Рявкнул, на люстре подвески хрустальные звякнули.
Не узнать и их знакомца. В черном эсэсовском мундире, при полном параде. Лицо, как у хорька, носом поводит, глазами сверлит. С головы не снимает белоснежную повязку, форсит, цену себе набивает.
— Я рад приветствовать юных друзей штандартенфюрера Пауля Бломерта! Они героически сражались в Варшаве, сумели перехитрить бандитов и чудом спаслись из их рук, навели страх на лесных партизан...
Начинается! — с тоской подумал Лисовский, чувствуя на себе уважительные взгляды танкистов. — К чему он ведет? Лейтенант привык видеть немцев на расстоянии, то ли торопливо разбегающимися запятыми на земле при бомбежке, то ли черными силуэтами в кабинах самолетов, то ли ко всему равнодушными пленными. Нынешнее близкое соседство выводило из равновесия. Соседство?! Он равный с равными, свой среди своих, а сегодня даже в центре внимания. Он чувствовал, что не выдержит чудовищного нервного напряжения, сорвется...
— Гюнтер Зоммер!
Костя опомнился, тронул Сергея за руку. Тот непонимающе уставился на него. Наступило минутное замешательство, в зале кто-то хохотнул.
— Над увечьями храброго воина может смеяться только трус! — сдержанно заметил штандартенфюрер и что-то шепнул генералу.
— Герберт Зоммер!
Лисовский шагнул и увлек за собой Сергея. Высокие, статные, с белыми повязками на ранах они замерли перед строем, в центре квадрата. Груздев, не догадываясь, что должно произойти, подобрался, стоял с непроницаемым лицом, плотно сжав губы, с рубинопылающим шрамом на щеке.
— Именем фюрера награждаю Гюнтера Зоммера Железным крестом! — провозгласил генерал и натренированным движением прикрепил орден к мундиру.
- Именем фюрера награждаю Герберта Зоммера крестом «За военные заслуги» с мечами…