Дженнифер удивилась, что мать Майлин зацепилась за это.
— Оно, наверное, было очень особенным, — прокомментировала она.
Посетительница ответила не сразу:
— Она его никогда не снимала. Майлин назвали в честь моей матери. Когда ей исполнилось восемнадцать, она получила от нее кольцо.
— Значит, на нем была надпись.
Рагнхильд Бьерке еле заметно кивнула:
— «Твой Оге» и дата свадьбы. Никто ведь не мог совершить такое из-за кольца.
Дженнифер не ответила.
— Я думала, что-нибудь случится, — продолжала Рагнхильд Бьерке. Голос ее был монотонным и пустым. — Я думала, до меня дойдет. — Взгляд казался тоже замершим, но в нем таилось что-то наподобие паники. — Я не понимаю. Я ничего не чувствую.
Дженнифер могла бы многое об этом сказать. Вспомнить что-нибудь из разговоров с родственниками за многие годы. Иногда она представляла себя паромщиком, переправляющим близких покойных через реку, а потом обратно. Она могла бы рассказать, что это нормально — когда переполняют чувства и с ними невозможно совладать. И что нормально замкнуться в себе и ощущать только пустоту. Ничего из этого она сказать не смогла. Ее пронзило чувство, которое уже многие годы только слегка ее касалось, — желание иметь дочку. Понимание того, что этого уже никогда не случится, было словно бледным отражением горя, охватившего мать покойной.
— Лисс верит в вас, — сказала Рагнхильд Бьерке.
Дженнифер почувствовала, как опять вспыхнули щеки.
— Она отличная девушка.
Посетительница посмотрела на парковку за окнами:
— Она очень отдалилась от меня. В каком-то смысле я ее потеряла первой. Много лет назад.
— Это еще не поздно исправить.
Не отводя взгляда от парковки, Рагнхильд Бьерке покачала головой:
— Я испробовала все. Вообще-то, она никогда не была ко мне привязана. Она всегда была папиной дочкой.
— Но она не видела отца много лет?
— С ее шести. — Женщина пару раз сглотнула. — Она обвиняет меня в том, что он уехал. Она думает, это я его прогнала.
— Разве нельзя с ней об этом поговорить? Теперь, когда она выросла.
Дженнифер отметила, как похожа старшая дочь на мать. Лисс, напротив, ни лицом, ни фигурой не напоминала Рагнхильд Бьерке.
— Может, было ошибкой не сказать ей правды? Майлин знала, а Лисс… Она всегда была такой ранимой. Я, наверно, боялась ее сломать.
Дженнифер старалась отделить собственное любопытство от желания посетительницы говорить.
— А что-то случилось между вами и мужем? — спросила она осторожно.
— Случилось? Случалось все время. Он был художником. Единственное, что для него что-то значило, — это успех… Это немного несправедливо. Он думал о девочках, по-своему. Особенно о Лисс. Но только чтобы они не отвлекали его от работы. У него была мастерская в городе, но часто он рисовал в подвале дома. Это было неплохо, потому что мне приходилось много уезжать по работе в то время. — (Дженнифер знала, что мать Майлин работала в одном из крупных издательств.) — Особенно осенью, когда выходили новые книги. Приходилось часто ночевать не дома.
— Почему он от вас уехал?
Дженнифер поняла, что вопрос был слишком личным, и была готова попросить прощения, но Рагнхильд Бьерке ответила:
— У него было очень высокое мнение о собственном таланте. Он был уверен, что он — большой художник и ничто не должно ему мешать. Поэтому он позволял себе жить, как ему удобно. — (Дженнифер не сочла, что ответ что-либо разъяснил, но не стала перебивать.) — Многие годы после отъезда он переезжал с места на место. И вдруг мы услышали, что у него планируется большая выставка в Амстердаме, в газетах про него писали и по телевидению говорили. Все считали, что это серьезный прорыв. А потом все снова стихло, из этого ничего не вышло. Ничего из него так и не вышло. Теперь он живет в Монреале, познакомился там с молодой женщиной. Но вот уже много месяцев он где-то путешествует. Его не могут найти. Он еще не знает, что Майлин…
Дженнифер попыталась представить, каково это — уехать так далеко от своих детей.
— До Канады не близко, — сказала она, побуждая посетительницу рассказать что-нибудь еще.
Рагнхильд Бьерке сидела, уставившись в одну точку за окном.
— Но он не виделся с девочками не поэтому. Даже когда он был в Копенгагене, он с ними не связывался. Это был сознательный выбор. Но в то же время и своего рода необходимость. — Она достала платок, подержала его у носа, будто собиралась высморкаться, но потом убрала.
— У него были мании. Не когда мы познакомились и не когда дети были совсем маленькие. Но через несколько лет это началось. Я знала, что у его матери было серьезное психическое заболевание, и я волновалась за него. Хотела отвести его к врачу, но он и слышать об этом не желал. Он все чаще и чаще ходил по ночам. Бродил по всему дому. Или стоял у окна и разговаривал.