Лисс взяла блокнот. Доставшийся от Майлин.
Почему, Майлин, ты помнишь все, а я все забыла?
Она сидела, думая над этим вопросом, потом продолжила:
Все, о чем я тебя расспрошу, когда ты вернешься.
У Вильяма есть что-то во взгляде, напоминающее отца, ты заметила? И вокруг лба тоже. И что-то в манере говорить. Но рот другой.
Майлин, я скучаю по тебе.
«Я тоже скучаю по тебе, Лисс. Как ты справляешься?»
Почему ты не прибрала в камине перед отъездом?
«Не могу этого рассказать».
До Рождества осталось пять дней. Я хочу, чтобы ты вернулась.
Она записала до малейших деталей, что Майлин могла делать на даче в последний вечер: приготовила себе еду, посидела с бокалом вина, глядя на огонь в камине, или поработала за ноутбуком при свете парафиновой лампы. Она записала, о чем сестра могла думать перед сном. Как она собрала вещи на следующий день, вдруг у нее осталось очень мало времени, потому что надо было с кем-то встретиться, и она не успела прибрать в камине. Она поспешила через лес к машине. Выехала с парковки.
Что случилось потом, Лисс не могла себе представить.
15
Вторник, 23 декабря
Общая кухня была не сильно заставлена. Холодильник, стол с пятью стульями, маленькая плита, микроволновка. На стене висел плакат — тающие часы Сальвадора Дали.
Какой-то парень в кенгурушке зашел, взглянул на Лисс, достал что-то из холодильника — кажется, печеночный паштет. Он отрезал кусок хлеба, намазал паштетом и вышел из кухни с бутербродом в руках.
В этот момент из туалета вернулась Катрин.
— Пообещай, что никогда не переедешь в студенческую общагу, — потребовала она. — Как только у меня появятся деньги на что-нибудь получше, я съеду отсюда моментально. — Она покосилась на столешницу, заставленную немытой посудой и остатками еды. — Ты представить себе не можешь, как мне надоело, что никто за собой не убирает. Парень, который только что заходил, — просто редкостная свинья. И это еще мягко сказано.
Когда они вместе делили квартиру на Швейгорсгате, Катрин часто ругалась из-за того же — свиньи, обычно мужского пола, которые никогда не прибираются. Лисс освежила память подруге, и Катрин пришлось признать, что она жила еще в паре квартир с другими, и там было так же гадко.
— Если мне суждено жить с каким-нибудь мужчиной, пусть это будет медбрат, — заявила она. — Их, по крайней мере, учат соблюдать чистоту.
— Я с трудом представляю тебя вместе с медбратом, — прокомментировала Лисс.
— Почему же? Если он будет заинькой по отношению ко мне. Пусть даже геем. Только бы прибрал за собой, прежде чем смыться.
В последний раз они виделись больше трех лет назад. Катрин отрастила волосы и покрасила их в темный цвет. Стиль в одежде тоже сменился — от мешковатых свитеров к узорчатым футболкам в облипку и кружевным лифчикам под ними, от широких джинсов унисекс к брюкам стретч, в которых она выглядела очень стройной. Когда Лисс спросила, в чем дело, Катрин призналась, что стала заглядывать в фитнес-центр. Она все еще интересовалась политикой, но уже несколько лет как перестала занимать заброшенные дома и драться с полицией. Теперь она училась на политолога и заседала в совете студенческой организации.
— Как там у вас дома?
Лисс не думала о Лёренскуге как о доме, но не стала спорить:
— Можешь сама себе представить.
Катрин кивнула:
— У меня это просто в голове не укладывается. Для вас это, наверно, вообще…
Она не смогла закончить, а Лисс не ответила. Она зашла к Катрин, чтобы передохнуть. Перестать говорить о том, что ее мучило. Подруга, очевидно, это поняла. Она встала, достала кофе, яблочный сок и крекеры.
— Ты все еще живешь на отрицательном калорийном бюджете? — спросила Лисс, заметив упаковку.
— Ага.
— И мяса по-прежнему не ешь?
— Иногда ем. Только не медвежатину и не волчатину.
Лисс улыбнулась. На секунду ей полегчало, но потом мысли снова принялись ее терзать.