«Кефир пили» — это была хорошая деталь, которая сразу вызывала доверие к рассказу.
— А кто еще из соседей мог к академику в гости приходить? Артистка Кронина, например, с четвертого этажа?
Лицо генеральской женки снова перекосилось.
— Машка — шлюха еще та. Но я свечки не держала. И не знаю, что у нее там с академиком было. И была ли она вчера у него? Вы сами у ней спросите.
— Спрошу, конечно. А вы знали вообще, что убитый — бессмертный?
— Конечно. Он особо не афишировал, не хвастался, но и не скрывал.
— Ладно. Если понадобится официальный допрос, мы вас вызовем повесткой.
— Я не против.
— Против, не против — прийти в любом случае придется.
Я заглянул назад в квартиру убиенного, где заканчивали описывать труп и результаты осмотра места происшествия, и сказал Вадику, что спущусь на этаж ниже, к артистке Крониной.
За дверью молодой женщины грохотала музыка. Я прислушался и определил, что это — западный неодобряемый рок, опера «Иисус Христос — суперзвезда». Меня по этому поводу сынуля натаскивал, хоть я и говорил ему тысячу раз, что доведет его любовь к ненашей музыке до цугундера, а он все равно: ах, битлы; ах, роллинги; ах, свинцовые цепеллины. Где-то доставал за огромные деньги катушки с записями или пласты фирменные, переписывал на свой магнитофон, делился с друзьями. Позиция властей по поводу рока четкостью не отличалась: и не запрещалось строго-настрого, но и не одобрялось. Понятно, что в райкоме на исповеди любовью к зарубежной музыке хвастать не будешь и любое прослушивание тебе в минус идет — но и такого, чтобы бобины-катушки иноземные изымать, как книги запрещенные, заведено не было.
Я позвонил в дверь к актрисуле — раз, другой, третий.
Наконец музыку выключили, и на пороге возникла хозяйка.
Понятно, почему лицо генеральши при упоминании о ней искажалось — артистка ей, конечно, сотню очков вперед могла дать. Худенькая, маленькая, с тонкими чертами лица, в брючках и блузочке, она выглядела интеллигентной и даже одухотворенной. И — большущие бархатные глазищи. Правда, при этом вокруг нее распространялся явный алкогольный дух. Но пахло не примитивным портвейном или пивом — коньяком. Притом не старыми вчерашними дрожжами — новой, утренней выпивкой. Хотя и десяти еще не пробило.
— Проходите, — посторонилась крошка, когда я представился. Голос у нее тоже был бархатный — хорошо поставленный и глубокий. — Вы сыщик. Как интересно.
Она провела меня на кухню. Планировка оказалась в точности такая, как в квартире убитого, только отделано все по-модному: обшито деревом, словно в избе. А на стене — лапти висят. И большой деревянный ковш — кажется, он братина называется. На столе, опять-таки, бутылка коньяка. Только рюмка — одна. А еще баночка шпрот и маслины. Интересно, где она маслины достала? Сроду я их в магазинах не видел, и в заказах нам не давали. Может, у артистов заказы такие особенные? Или блат у нее где-нибудь непосредственно в Елисеевском гастрономе?
— Выпьете со мной? — приглашение, сделанное грудным и низким голосом, прозвучало столь вдохновляюще, что захотелось ему последовать.
— Не могу. Я на работе. И за рулем.
— Вы же милицанэр. Вас никакой постовой не остановит. А остановит — вы отбрешетесь.
— А вы что же? Выпиваете с утра? Не работаете сегодня? Выходной у вас?
— Репетиции нет. А до спектакля отмокну. Садитесь. Я сделаю вам чаю, раз вы серьезными напитками манкируете.
Она сосредоточенно подожгла спичкой газовую горелку.
— Мария, что вы делали вчера вечером?
— Спектакль играла. — Иона кивнула на большую афишу, что висела на одном гвозде прямо тут, на кухне. На афише большими буквами значилось: «ГАМЛЕТ», и она, Мария Кронина, — третьей или четвертой в числе действующих лиц: наверное, Офелия. А может, королева-мать, Гертруда. По возрасту, конечно, скорее Офелия. Но в современном театре все может быть.
— Хорошо принимали?
— Удается до сих пор собирать обломки, — заметила девушка глубокомысленно.
— Вы о чем это? — совершенно не понял я, что гражданка имеет в виду.
— Актеры, конечно, пострадали от советской власти, но не так чтобы сильно. Но вот все, что вокруг!.. И без того мало кто отличался гигантским ростом, а как в итоге все совсем измельчало! Налейте мне уже коньяку.
Я послушно наполнил ее рюмку — вообще девушка обладала удивительной способностью внушать, обаять. Я пожалел, что отказался выпивать с нею. Было бы неплохо забыться с такой крошкой.
Она хватила коньяку — без закуски.
— Вы, наверное, знаете, чей самый лучший перевод «Гамлета»? Правильно, Пастернака. Но Пастернака в пятьдесят девятом расстреляли, отсюда все произведения его — вне закона. Вы об этом знали? Не знали?