Гурский настолько проникся моей метафорой, что аж скривился от омерзения, словно только что самолично попробовал испоганенный соус.
— И подчеркиваю, что в обязанности подчиненных шеф-повара входило точно следовать указаниям шефа, а негодяй позволил себе… как бы это поточнее выразиться… ну, скажем, вдобавок к своим «гениальным» доработкам расфасовывать готовый соус по банкам и продавать на сторону. О результате вы уже знаете — испорченная репутация шефа и пустой ресторан.
— Возможно, вы удивитесь, пани Иоанна, но я понял ваше метафорическое высказывание, — заверил меня инспектор. — Значит, вы приравниваете соус к литературному произведению, шеф-повар — автор, а возомнивший о себе поваренок — режиссер?..
— Ясное дело, сам придумать не мог, творческая немочь его сжирает…
— …А банки, продаваемые на сторону, — широкая доступность?
— В том числе и для совершенно неграмотных, — услужливо подсказала я.
— Знаете, а мне понравился ваш пример с соусом. Совсем другая область, но очень доходчиво передает характер самого явления. А Заморского почему не…
— Что «не»?..
— Пани его не…
— Сама удивляюсь. Еще больше, чем в случае с Вайхенманном, ведь и того я тоже не… Но вот о Заморском я мало что знаю. Очень прошу вас, пан инспектор… Скажите хоть, во сколько его убили?
— Около девяти.
— Ой, нехорошо, на девять утра у меня нет алиби. Вот если бы мои кошки умели говорить… А с людьми я обычно так рано еще не общаюсь. Начинаю с десяти, не раньше. Зато сразу после десяти мне звонил журналист Островский по домашнему телефону, и я находилась дома. Это о чем-то свидетельствует? Кроме того, на ТВ не так-то легко пройти незаметно, там у них везде понатыканы камеры наблюдения.
— Верно. Кошмарное количество людей придется проверять.
— А орудие убийства?
— Пока не обнаружено. И неизвестно, что это было…
Гурский рассказал обо всем, что ему удалось узнать. Я высказала предположение, что преступник воспользовался королевским скипетром из реквизиторской. Выяснилось, что театральные скипетры не такие уж тяжелые. И все же казалось странным, что никто не обратил внимания на человека, спрятавшего под пиджаком большой и увесистый предмет. Впрочем, убийце не обязательно было выносить его из здания телецентра, он мог его спрятать где-то в помещении. Гурский откровенно заявил, что предпочел бы, чтобы это свинство вынесли, поскольку обыскивать здание телевидения — удовольствие то еще.
О секретном архиве компрометирующих материалов я имела право знать, потому и спросила без боязни, не исчезло ли оттуда что-нибудь. Дорогуша инспектор и тут не стал темнить.
— Удалось кое-что установить…
— Ну говорите же! — поторопила я. — Не томите. Что исчезло? Клянусь молчать об этом хоть сто лет.
— Вам так и следует поступить. Две кассеты.
— Какие кассеты? Что было на них?
Гурский опять немного помолчал. Сердце у меня почему-то беспокойно забилось.
— Кассеты, которыми именно вы так интересовались. В ходе допросов люди иногда невольно могут проболтаться, сказать что-то такое, чему они сами не придают значения. А тут речь идет об экранизации двух книг, копии фильмов существовали лишь в одном экземпляре. Режиссер фильмов Юлиуш Заморский.
Вот оно! Я так старательно обходила все, связанное с Эвой Марш. А тут два фильма по ее книгам, и убийца их украл… На кой черт ему понадобились ублюдочные творения Заморского?
По каким-то причинам архивистка пани Данута запомнила, где кассеты лежали, и обнаружила пропажу. Кроме того, в архиве повсюду свежайшие отпечатки пальцев Заморского, этот идиот даже и не старался скрыть, что копался в архиве. Но нашлось там и несколько следов другого человека, и тоже абсолютно свежих. Отпечатки рук в кожаных перчатках. И руки эти несомненно принадлежали убийце. Тот не проявил в архиве особой активности, не метался по всему помещению и не копался на всех полках. Создавалось впечатление, что он молча затаился и с места не сдвинулся, ожидая, пока Заморский не найдет свои творения, после чего убил его и сбежал — возможно, в спешке.
Не сомневаюсь — в спешке, раз у него за спиной валяется труп.
И в этот момент, по закону пакости, как это со мной всегда бывает, зазвонил телефон. Такое уж мое счастье…
— Говорит Якуб Седляк, — услышала я в трубке.
Господи помилуй, и что делать? Выбежать с трубкой во двор? Сказать, что ошибка? Моя ошибка. И тем самым отрезать себе всякую возможность переговорить когда-нибудь с мужем Эвы. Назвать номер телефона пана Тадеуша и попросить позвонить ему? Но ведь тот немедленно перезвонит мне и начнет расспрашивать, что к чему. Повеситься?