***
- А-а, ты. А я вот встать не могу, приболел малость. Ну, садись, садись. Скинь, вон, со стула. Да ничего, и на полу постоит.
Опять чего-то принес. Говорю тебе, не хочется мне, а ты всё носишь. Ослаб я что-то...
Я вот думаю, за что же мне так трудно всё достается. Другие просто так берут, а мне всё с оговорками, или когда уж столько заплатишь, что и не рад ничему. Прямо-таки рок какой-то. Может всё из-за меня самого? Я вот заметил, расскажешь о чем-нибудь – обязательно не сбудется. Удержаться не мог, делился со всеми – вот и не сбывалось. Может и к лучшему. Самое главное – это душу не ранить. Все, что угодно отдай, только самим собой останься. И вот ведь, что странно. Чем дальше, тем легче поранить её можешь.
Раньше плюнешь, бывало, на что-нибудь, перешагнешь и не заметишь. А теперь не пускает... А ведь все равно переступал, и мучился потом. Вся жизнь человеческая так – грешишь и мучаешься, мучаешься и грешишь. Никакого просвета...
А все-таки хорошо, что мучаешься. Искупить чем-то хочется. Но здесь другой искус берет. Подашь нищему, и мыслишка противная тут же. Зачтется, мол, после и вернется сторицей. А ведь сам с собой торговался...
И еще порок страшный – гордость. Скольких людей зря обидел. А не обидь – сам обиженный ходишь. Вроде бы как отомстить надо. Это все больше с женщинами. А зачем спрашивается? Помнишь, у Лескова старикашка был, всем всё прощал. Так ведь до этого дойти тоже надо. Собственное «я» истоптать и выбросить далеко... А может оно и будет тогда собственным, когда в других растворится...
*
Ты Равиля помнишь? Того, что разорвал все и убежал. «Не могу так!» - кричал. А мы смеялись, в компаниях рассказывали... Самим-то слабо было. Нельзя висело и не на волоске, а на пол-волоске. Только чуть в сторону – сразу нельзя. А когда льзя будет – неизвестно. Я вот только года три назад все порвать смог. Гением себя считал. Заморыш этакий, тварь, а всё туда же, на пень норовил. А после подумал – с чем лезу? Пока локтями расталкиваю, сам себе опротивею. Как же дальше-то жить...
Бабка адрес мамашин спрашивает. Написать хочет. Ты не говори. Не хочу перед концом ругаться. В покое хочу... Ангел приходил, с собой звал. Я прямо тогда идти хотел, а потом вспомнил - не всё сделал ещё. Скоро всё будет...
Свечку зажги...
А иного ведь и быть не могло. Помнишь, тогда Платона читали. Там у него где-то о сфере высшей написано. Взглянешь на неё и потом всю жизнь мучаешься, ищешь везде. Опять в Наполеоны полез... Но ведь искал я её, искал, и чувство такое было, что видел однажды. Мельком совсем, так, краешек только, а память осталась. Да и не память, а смутное что-то. Равиль правильно сделал, что разорвал. Видать, быстрее нас вспомнил...
Как-то сон снился. Кругом черно всё, и только тени ещё чернее летают, и страх такой, что трясет всего. Свечку зажечь хочу, а руки ходуном ходят. А как зажег, так все и пропало, только лестница наверх, большая такая. Жаль, что проснулся рано, а то б сходил, посмотрел чего там...
Её не видел? Ну и ладно.
Ты иди, иди... Меня теперь всё в сон тянет. Только вот лестница не снится больше. Иди, иди. Не надо, не туши её. Буду, буду... Иди...
***
Прости за почерк, трудно писать лежа. Бабка говорит, что сегодня преставлюсь, а она врет редко. Я ей это письмо после велел отдать. Только вот зачем пишу, сам не пойму. Вроде обо всем с тобой переговорено, а все-таки завещание, как бы оставить хочется.
Перво-наперво забери у бабки Прасковьи сто рублей – долг мой и за продукты. Спасибо тебе и жене твоей большое. Я бабке еще три с половиной сотни отдал, на похороны. Продал всё-таки, а то неудобно как-то, да и мамаша нехорошим словом помянет. А я, знаешь, не хочу, чтоб меня нехорошо поминали.
Портреты Её стопочкой в углу стоят. С ними сделай что-нибудь, а остальное выброси. Мазня мазней.
И ещё прошу. Положите меня под деревом каким-нибудь. Оно меня корнями обнимет и, глядишь, в себя возьмет. При возможности, конечно.
А так, нечего мне больше завещать.