ГОНВИЛ:
Незвучною любовью,мой друг, незвучной, но глубокой… Что жеменя ты спрашиваешь?
ЭДМОНД:
Так. Не знаю…Прости меня… Не надо ведь о мертвыхупоминать… О чем мы говорили?Да, — о моем недуге: я боюсьсуществовать… Недуг необычайный,мучительный, и признаки его:озноб, тоска и головокруженье.Приводит он к безумию. Лекарство,однако, есть. Совсем простое. Гонвил,решил я умереть.
ГОНВИЛ:
Похвально. Как жеты умереть желаешь?
ЭДМОНД:
Дай мне яду.
ГОНВИЛ:
Ты шутишь?
ЭДМОНД:
Там, вон там, в стене, на полке,за черной занавеской — знаю, знаю,—стоят, блестят наполненные склянки,как разноцветные оконца — в вечность…
ГОНВИЛ:
…Иль в пустоту. Но стой, Эдмонд, послушай, —кого-нибудь ведь любишь ты на свете?Иль, может быть, любовью ты обманут?
ЭДМОНД:
Ах, Гонвил, знаешь сам!.. Друзья моидивятся все и надо мной смеются,как, может быть, цветущие каштанынад траурным смеются кипарисом.
ГОНВИЛ:
Но в будущем… Как знать? На перекрестке…нечаянно… Есть у тебя приятель,поэт: пусть скажет он тебе, как сладконад женщиной задумчивой склоняться,мечтать, лежать с ней рядом — где-нибудьв Венеции, когда в ночное небоскользит канал серебряною рябьюи, осторожно, черный гриф гондолыпроходит по лицу луны…
ЭДМОНД:
Да, правда,в Италии бывал ты, и оттудапривез —
ГОНВИЛ:
— жену…
ЭДМОНД:
Нет, сказочные смерти,играющие в полых самоцветах…Я, Гонвил, жду… Но что же ты так смотришь,гигантский лоб наморщив? Гонвил, жду я,ответь же мне! Скорее!
ГОНВИЛ:
Вот беспечный!Ведь до того, как друга отравлять,мне нужно взвесить кое-что, не правда ль?