Нет. Ты только можешьсоображать, сопоставлять явленьяобычные, понятные, земные,—ведь призраков ты не встречал при жизни.Скажи, кого ты вызвать бы хотел?
ЭДМОНД:
Не знаю…
ГОНВИЛ:
Нет, подумай…
ЭДМОНД:
Гонвил, Гонвил,я что-то вспоминаю… что-то быломучительное, смутное…Постой же,начну я осторожно, потихоньку,—я дома был, друзья ко мне явились,к дубовому струился к потолкуиз трубки дым, вращающийся плавно.Все мелочи мне помнятся: виноиспанское тепло и мутно рдело.Постой… Один описывал со вкусом,как давеча он ловко ударялладонью мяч об каменные стенки;другой втыкал сухие замечаньяо книгах, им прочитанных, о цифрахзаученных, но желчно замолчал,когда вошел мой третий гость — красавецхромой, — ведя ручного медвежонкамосковского, — и цепью зверь ни разуне громыхнул, пока его хозяин,на стол поставив локти и к прозрачнымвискам прижав манжеты кружевные,выплакивал стихи о кипарисах{8}.Постой… Что было после? Да, вбежалеще один — толстяк в веснушках рыжих —и сообщил мне на ухо с ужимкойтаинственной… Да, вспомнил все! Я несся,как тень, как сон, по переулкам луннымсюда, к тебе… Исчезла… как же так?..Она ходила в темном. Стелла…мерцающее имя в темном вихре,души моей бессонница…
ГОНВИЛ:
Друг другалюбили вы?..
ЭДМОНД:
Не знаю, было ль этолюбовью или бурей шумных крыльев…Я звездное безумие свое,как страшного пронзительного богаот иноверцев, от тебя — скрывал.Когда порой в тиши амфитеатраты взмахивал крылатым рукавом,чертя скелет на грифеле скрипучем,и я глядел на голову твоютяжелую, огромную, как ношаАтланта, — странно было думать мне,что ты мою бушующую тайнуне можешь знать… Я умер — и с собоюунес ее. Ты так и не узнал…
ГОНВИЛ:
Как началось?..
ЭДМОНД:
Не знаю. Каждый вечеря приходил к тебе. Курил, и слушали ждал, томясь, — и Стелла проплывалапо комнате и снова возвращаласьк себе наверх по лестнице витой,а изредка садилась в угол с книгой,и призрачная пристальность былав ее молчанье. Ты же, у каминапроникновенно пальцами хрустя,доказывал мне что-нибудь — SystemaNaturae сухо осуждал{9}… Я слушал.Она в углу читала, и когдастраницу поворачивала, в сердцемоем взлетала молния… А после,придя домой, пред зеркалом туманнымя длительно глядел себе в глаза,отыскивал запечатленный образ…Затем свечу, шатаясь, задувал,и до утра мерещилось мне в буряхсеребряных и черных сновиденийее лицо склоненное, и векитяжелые, и волосы ееглубокие и гладкие, как тенив ночь лунную; пробор их разделял,как бледный луч, и брови вверх стремилиськ двум облачкам, скрывающим виски…Ты, Гонвил, управлял моею мыслью,отчетливо и холодно. Она жемне душу захлестнула длинным светоми ужасом немыслимым… Скажи мне,смотрел ли ты порою, долго, долго,на небеса полночные? Не правда ль,нет ничего страшнее звезд?
ГОНВИЛ:
Возможно,но продолжай. О чем вы говорили?
ЭДМОНД:
…Мы говорили мало… Я боялсяс ней говорить. Был у нее певучийи странный голос. Английские звукив ее устах ослабевали зыбко.Слова слепые плыли между нами,как корабли в тумане… И тревогаво мне росла. Душа моя томилась:там бездны раскрывались, как глаза…Невыносимо сладостно и страшномне было с ней, и Стелла это знала.Как объясню мой ужас и виденья?Я слышал гул бесчисленных мировв ее случайных шелестах. Я чуялв ее словах дыханье смутных тайни крики и заломленные рукиневедомых богов! Да, — шумно, шумноздесь было, Гонвил, в комнате твоей,хоть ты и слышал, как скребется мышьза шкафом и как маятник блестящиймгновенья косит… Знаешь ли, когдая выходил отсюда, ощущал явнезапное пустынное молчанье,как после оглушительного вихря!..