А мы слушаем, ведь зачем нам какие-то приспособления, когда куда надежнее самим друг за другом следить?
— Не сомневайся, - злобно заверяю я, - в «Фациес Венена» его заставят сожрать собственные яйца за убийство детородной женщины.
Клавдий мученически морщит брови, но больше не просит меня осторожнее выбирать выражения.
— Но что это изменит? – упавшим голосом продолжаю я, - ничего. Ничего не изменит. Это не вернет Фаустину… она… Юпитер…
— Ох, милая… - снова вздыхает он, - мне так жаль…
Он порывается опять меня обнять, но я предупреждающе выставляю перед собой руки. Печаль и гнев во мне сменяются каким-то отупением. Мне хочется свернуться, обхватить ноги, прижать колени ко лбу и обратиться в камень в таком состоянии. Лежать, как ископаемая раковина на морском берегу.
— А мне как жаль, - говорю я.
Я складываю пакет с вещами Фаустины обратно в сумку. Мне совестно расплескивать свой яд рядом с ними. Это непочтительно в отношении ее памяти. Она знала, на что идет. Она храбро приняла свою участь. А во мне слишком много противоречий для ангельской кротости.
Клавдий садится на кровать, но чуть поодаль, больше не пытаясь вторгнуться в крошечную крепость скорби, что я тут построила.
— Знаешь… - я провожу ладонью по лицу, массирую ноющие после слез веки, - я… я виновата перед ней. Да, я пыталась ее отговорить, но плохо пыталась. Но было кое-что еще…
— Что?
— Мы были на празднике… и она хотела там с кем-то познакомиться, - исповедуюсь я, - но я ее отговорила. Потому что те люди они были… ну… из этих… из, - я глотаю грубое слово, - а сейчас я думаю, что лучше бы она запрыгнула на член к палачу, сохраннее была бы, чем…
— Ох, Юлия, - повторяет Клавдий, - тебе не стоит быть такой непримиримой…
— Ну, давай, - тороплю я, - расскажи, какой мне стоит быть и что мне стоит делать.
— Извини, - сконфужено бормочет мой жених, - они просто выполняют свою работу, очень тяжелую работу, приятного в ней точно мало. Все мы… делаем, что можем сделать. Просто представь себе, какой бы тут был бардак без…
— Замолчи, - обрываю я, - я не хочу это слушать. Их работа – пытать и убивать людей. Моя работа – рожать. Я все поняла. Когда, кстати, мы уже пойдем в «Бенефиций», чтобы все оформить? Времени осталось…
— Вот об этом я и хотел с тобой поговорить, - останавливает меня Клавдий.
По правде, ему и не нужно ничего говорить. Я все понимаю из того, как виновато звучит его голос.
Понимаю, что больше нет у меня жениха.
***
Наивно было рассчитывать, что мне позволят уйти далеко.
Я прикинула время, и по моим расчетам располагала такой роскошью, как пятнадцать минут на побег. Пятнадцать минут на шествие по темному, замершему, спящему городу, среди коробок домусов, среди клумб и трафаретов деревьев, во мраке кажущихся чудищами из детских сказок.
Да это просто смешно!
Куда вообще можно добраться за пятнадцать минут?
Пока я шла под звездным небом, вдыхая полные легкие опьяняющего чувства свободы, дерзости и бунта, чья-то тень в окне наблюдала за этой сумасбродной прогулкой. Чьи-то шаги простучали по лестнице, и чей-то сжатый кулак стукнулся в дверь комнаты коменданта.
Чей-то голос сказал:
«Там какая-то нарушительница бродит одна в темноте».
Меня схватили куда быстрее, чем через пятнадцать минут. А вот сколько я провела в камере без окон, дожидаясь своей очереди на допрос, мне неведомо. Время в такие моменты имеет неприятное свойство как-то растягиваться и замедлять свой ход.
Чтобы не лишиться рассудка, я сконцентрировалась на ощущениях тела, не самых приятных, надо сказать, ощущениях. Во время ареста один из патрульных прописал мне смачную оплеуху, и мои гудящая голова и пустой желудок принялись сочинять совместную грустную симфонию. Глаза быстро отвыкли от света.
Я чуть не ослепла от яркости люминесцентных ламп допросной комнаты.
Свет просачивается не только под веки, но и прямо мне в мозг. Свет озарения, свет осознания.
Я, Юлия Силва, какая-то глупая девчонка, ну ни дать, ни взять, настоящая преступница или революционерка.
Просто фантастика!
Определенно, это - повод для гордости.
Голова перестает завывать полуночной сиреной, спина распрямляется сама собой, хоть жесткая спинка стула и впивается мне под лопатки.
Я нахожу в себе силы взглянуть на своих палачей.
Клавдий сказал: у них просто такая работа. Но почему им было не выбрать другую?
Центуриону, что сидит за столом, она, кажется, вполне по вкусу. Он – утес над морем, волнорез, он исполнен достоинства и самодовольства. Он здесь власть.
Я всегда считала, что за каждое продвижение по службе братья «Фациес Венена» платят кусочком своей души. У него, кажется, уже ничего не осталось. Его глаза холодные и пустые.