Но второй… намертво завладевает моим вниманием и теперь мне не отвести взгляд. Мне невольно хочется засмеяться от чудовищного несоответствия, которое составляют его внешность, форма «Фациес Венена» и в целом это безобразное место. Он не многим старше меня и красив, словно юный античный бог. На его мраморной коже играет легкий румянец, а длинные ресницы бросают тени на щеки. Этому Амуру здесь не место. Ему бы танцевать с нимфами в райских кущах Парнаса, а не служить в тайной полиции.
Его тонкие пальцы созданы перебирать струны арфы, уж точно не вести протокол на допросе.
— Имя, - скрежечет голос центуриона. Он лишен и единой эмоции. Я почти готова поверить в россказни про существование человекоподобных машин в подвальных лабораториях. Вероятно, допрашивать меня будет как раз такая машина.
— Юлия Силва, - отвечаю я.
— Что вы делали ночью на улице, - продолжает дознаватель, - после начала комендантского часа?
Я прикидываю – какой ответ разозлит его меньше, но потом решаю, что особой разницы нет. Скорее всего, его кулак сегодня познакомится с моей челюстью, а треклятое кольцо центуриона оставит на коже свою горящую метку.
— Я хотела посмотреть на звезды, - заявляю я.
Наступает пауза, странная пауза, как во время театрализованного представления на площади, когда актер произносит свою реплику и публика вот-вот разразится аплодисментами. Никто не хлопает. Я смотрю на дознавателя, а он смотрит на меня и чуть выгибает бровь.
На брови шрам. На шее у него тоже шрам, такой жуткий, словно кто-то пытался отрубить ему голову, но в последний момент передумал. Отметины есть и на руках, а костяшки пальцев сбиты и на них свежие ссадины, полученные, не иначе, пока он мутузил моего предшественника или предшественницу. Или женщин не бьют? Я не в курсе.
Я впервые присутствую на допросе.
Какой же он урод – думаю я почти с удовлетворением. Как и полагается быть убийце.
Неужели тот красивый мальчик в углу со временем тоже превратится в такое же страшилище?
— Вам известно, как мы все выжили пятьдесят лет назад? – внезапно интересуется у меня дознаватель вполне миролюбиво, будто я снова в школе на уроках истории Империума.
— Да… но… - невнятно бормочу я.
— Мы выжили, потому что следовали правилам, - заканчивает свою мысль центурион, - и одним из них было: не выходить на улицу, когда от нас того требуется.
— То есть… - начинаю я, и тянусь, чтобы почесать переносицу, но мешают наручники, - выходить ночью нельзя, потому что по улицам разгуливает госпожа Чума?
— Ночью на улице можно встретить кого-то похуже, - говорит дознаватель, - именно поэтому беззащитной женщине лучше воздержаться от занятий астрономией.
Вот как. Империум заботится о благополучии своих граждан.
Аве, Империум!
Но я почти разочарована: где мои синяки, где побои и унижения? Да он, черт возьми, издевается!
По бесстрастной роже центуриона и не поймешь. С большим успехом я могла бы выискивать эмоции на лицах вычурных статуй, что наставлены на площадях или украшают фасады правительственных зданий.
— У меня были с собой вещи, - напоминаю я, - предметы первой необходимости… я… я собиралась сбежать.
— Мы об этом осведомлены, - говорит центурион, - и куда же вы направлялись?
— Я не знаю, - сдаюсь я, - куда-то… куда-то подальше отсюда.
У меня нет четкого ответа на этот вопрос. Единственное, в чем я была уверена, планируя свой побег, что мне нужно оказаться там, где меня не найдут, и меня устроило бы любое место, кроме центра «Продукции и репродукции». Опустевшие города, где люди вымерли во время пандемии, дикие леса, вересковые пустоши, сельскохозяйственные регионы или шахтерские поселки - что угодно.
Впрочем, я все же добилась своего. Восемнадцатый день рождения я встретила в камере «Карсум Либертатис», а не на койке под чужим потным телом.
— У вас не было никакого плана, - уличает меня центурион, и, откинувшись на спинку стула, смотрит, как мне кажется, со снисхождением, - это просто ребячество.
Я взрываюсь.
— Называйте как хотите! – восклицаю я, - но я нарушила закон и должна быть заключена в тюрьму. Откуда вы знаете, что у меня нет сообщников, что я не готовила бунт? Быть может я хотела встретиться со своими товарищами-заговорщиками?
Он смеется – сдержанно, сухо, но это действительно смех, мне не почудилось. Что, по правде, само по себе удивительно. До этого момента я была уверена, что ему чуждо что-либо человеческое, даже злорадство.
Я кошусь на мальчишку в углу, но он куда больше увлечен своими бумагами, и предпочитает делать вид, что его с нами нет. Лишь на мгновение он поднимает глаза и стреляет взглядом в спину своего старшего товарища, пока тот продолжает смотреть на меня в упор.