Улика – всего лишь улика, и не важно, что она из себя представляет, и где именно ее обнаружили во время той унизительной процедуры, которой подвергают всех подозреваемых в измене плоти. Процедура эта, надо думать, сама по себе уже наказание. Сомневаюсь, что мышцы сфинктера способны рассказать о пристрастиях человека больше, чем он сам на последующем допросе. Если я попадусь, мои точно будут молчать.
Мануций смотрит на улику, выпучив глаза так, что на его вытянутой физиономии они кажутся комически огромными.
— Мне это подбросили… - начинает он, но тут же затыкается, осознав, как глупо то, что он собирается сказать дальше. Подбросили. Прямиком в прямую кишку. Ага. Я бы посмотрел на злоумышленников, обладающих такой ловкостью рук.
Я давлю нервный смешок.
Креон бережно возвращает улику в коробку, стягивает перчатки и встает. Это завораживает и пугает, как под кителем распрямляются мышцы на его могучей спине, словно крылья огромной хищной птицы. Он оказывается рядом с арестантом, и, склонившись над ним, заглядывает тому в лицо. Я почти физически ощущаю страх Мануция, заставляющий воздух в комнате сгущаться и трепетать.
— Интересная выходит ситуация, - тихо и вкрадчиво говорит центурион, - вы утверждаете, что вы «порядочный человек», но почему тогда запрещенный предмет оказался в вашем теле? Как он туда попал?
Арестант опускает голову и смотрит на свои руки, сложенные на тощих коленях. Тюремная роба висит на нем, как мешок для овощей. Он теребит ее краешек, но вынужден прервать это увлекательное занятие - ладонь Креона с грохотом впечатывается в спинку сидения в дигите от плеча Мануция. Тот подпрыгивает на месте.
Центурион всегда использует эту тактику. Первый удар – предупредительный. Второй уменьшит количество зубов заключенного. Третий выбьет из него все дерьмо. Четвертый…
Не будем об этом.
— Молчите, - елейным, будто ласковым голосом продолжает Креон Прэтор, - если вы не желаете поведать нам подробности, то сделаю вам одолжение: запишем, как есть. Вы отправитесь в шахты. Это тяжкий труд, он не каждому под силу, да и «изнаночников» там не любят. Нигде не любят. Вы, надо думать, уже оценили теплый прием…
— Я невиновен, – скулит Мануций, - я не такой. Клянусь...
— Qui tacet, consentire videtur, - с тяжелым вздохом произносит Прэтор, и обращается уже ко мне, - пишите, Велатус: ex lege…
— Нет, постойте! – не выдерживает заключенный. Он весь подбирается, и в нем вспыхивает, казалось бы, давно угаснувшая искра жизни. Видать, содержание в «Карсум Либертатис» и правда не пришлось ему по вкусу. «Теплый прием», о котором говорил Креон, сильное преуменьшение правды. Бедняге Мануцию, скорее всего, уже довелось испытать на себе все прелести презрения охраны и других арестантов.
— Ладно, - выкрикивает Мануций, - ладно-ладно-ладно! Я сам туда это засунул, хотел спрятать! Но я никогда не занимался изменой плоти. Мы использовали это с женщиной…
— Отлично, - удовлетворенно говорит Креон, - Велатус, пишите: имя женщины, возраст, статус в «Бенефиции»…
— Нет, - умоляет заключенный, - пожалуйста. Не надо. Я не скажу вам, кто она. Она… она законопослушная гражданка. У нее уже есть дети, мы просто не хотели…
Мерзкий кусок дерьма – думаю я, поражаясь внезапно охватившему меня гневу.
В такие моменты я искренне жалею, что связал свою жизнь с «Фациес Венена», и, конечно, что мне «посчастливилось» стать помощником дознавателя. Как правило, меня не трогают плаксивые речи заключенных, но трусость и лицемерие Деция Мануция по-настоящему отвратительны. Он не скажет имени сейчас, но сделает это позднее. В любом случае, личность женщины вскроется и ничего хорошего ее не ждет.
Деций и сам это понимает.
Но слов нельзя вернуть назад.
— Ее имя, - повторяет Креон, и добавляет мягче, - не беспокойтесь, Мануций. Если она действительно законопослушная гражданка, мы все проверим и отпустим ее с миром.
Арестант вдруг взрывается:
— Да пошли вы нахер! – орет он и его голос дребезжит, отражаясь от металлических поверхностей и гулких бетонных стен, - это не ваше собачье дело! Не ваше! Да, мы не хотели детей! Потому что она уже свое отработала, и еще один рот…
— Хватит, - прерывает его Креон угрожающим полушепотом.
Арестант умолкает, и, кажется, перестает даже дышать. Его бьет крупная дрожь. По его плешивой голове одна за другой катятся капельки пота. У воротника робы и подмышками расползаются влажные пятна. Еще одно проступает у него между ног – его мочевой пузырь не выдержал нервного напряжения.
Центурион обходит стол, будто устало опускается на свое место, и щелкает кнопкой переговорного устройства.