— Ты ведь играл в регби в Урбансе? — вдруг спросил он. — То есть, в футбол?
Роб быстро оглянулся по сторонам — никого не было.
— Да, футбол мне больше нравится.
— Странно… Наша школа раньше была в другом месте, ты уже знаешь? Сейчас это территория Урбанса. В то время мы тоже играли в футбол. В других частных школах играли в регби, а у нас — нет.
— Правда? — спросил Роб без особого интереса.
— Почему вдруг все изменилось?
— Разве это так важно?
— Ведь футбол был школьной традицией. Сам знаешь, как здесь чтут традиции. И все-таки нарушили. Почему? Потому что футбол — игра Урбанса, а мы не должны напоминать их ни в чем, даже в такой малости?
Роб пожал плечами:
— Может, и так.
— Но почему? Для чего выдумывают и оберегают эти нелепые различия?
Роб не ответил, молчал и Майк. Иногда его охватывали приступы странного уныния, и Роб уже знал: лучше обращать на это как можно меньше внимания. Угрюмость Майка вовсе не относилась к Робу, напротив, после того, первого откровенного разговора в день состязания лучников, в их отношениях появилась настоящая близость.
— Ты знаешь Пенфолда? — неожиданно спросил Майк.
Да, Роб знал его. Это был парень из выпускного класса, долговязый и нескладный, с некрасивым, но очень выразительным лицом. Когда-то он делал большие успехи в спорте, но бросил заниматься. Пенфолд был одним из немногих, кто получал оксфордскую стипендию.
— Знаю, — ответил Роб.
— Он рассказал мне об этом. В его комнате часто собираются ребята. Разговаривают, спорят. Не хочешь заглянуть после ужина?
Роб колебался. И не только потому, что Пенфолд был странным и неблагонадежным, как считали учителя. В школе не одобрялось общение старшеклассников с мальчиками из младших классов. Не то чтобы они нарушили какое-то незыблемое правило, просто это означало пойти против традиции. Но Роб не мог отказать Майку, видя, что тому очень хочется пойти.
— Ладно, пошли, — сказал он, — если хочешь.
* * *В комнатке Пенфолда стояли кровать, небольшой гардероб, стол и один стул. Собралось десять человек: одни сидели на кровати, кто-то примостился на полу, прислонясь к стене. Пенфолд уселся на подоконник и оттуда наблюдал за всеми. Говорил он стремительно, слегка задиристым тоном:
— Первое, что мы должны уяснить — все мы управляемы. Мы живем в самом управляемом и регулируемом обществе, когда-либо известном миру. Мы занимаем обособленное положение — это вдалбливают в нас с пеленок. В Графстве слуг учат презирать урбитов, а те презирают их в ответ. Они никогда не встречались, едва ли знают что-нибудь друг о друге, но все-таки презирают. А мы — привилегированная горстка на вершине пирамиды.
Неравенство классов — не новость. Всегда существовали привилегированная кучка и непривилегированная масса, и всегда находились люди, готовые встать на позицию слуг и считать себя везунчиками. Но сейчас мы видим абсолютное разделение: джентри и и слуги — с одной стороны, урбиты — с другой. Сезонники считают себя джентри и ждут не дождутся пенсии, чтобы осесть в Графстве и никогда больше не возвращаться в Урбансы. Два мира, разделенные границей. Может, эта граница не такая прочная, но в человеческом разуме она несокрушима.
Парень по фамилии Логан, почти ровесник Пенфолда, спросил:
— А мы-то что, по-твоему, можем сделать?
— Изменить это, — сказал Пенфолд.
— Вот так просто — взять и изменить, да? — засмеялся Логан. Ничего себе задачка!
— Есть два пути изменения общества, — продолжал Пенфолд. — Когда угнетаемый, доведенный до отчаяния народ поднимает восстание. Но этот путь не годится. Урбиты не умирают от голода и болезней. Они получают хлеб и зрелища, как когда-то римляне. Тем более, что на хлебе вдобавок масло и джем, а зрелищами можно наслаждаться, не выходя из дома. Знай себе смотри головизор, сидя в удобном кресле. Урбиты никогда не начнут революцию.
— Но ведь там бывают мятежи, — возразил кто-то.
— Да. Чтобы выпустить пар, совершенно безвредные. Полиция легко усмиряет смутьянов. Все очень ловко придумано. Как и наша жизнь здесь, в Графстве. У нас нет головидения. Это вульгарное развлечение для низших классов, которые не знают, как занять свободное время. А может, потому, что у нас не должно быть с ними ничего общего? Уж коли мы остановили стрелки часов как раз перед тем, как зашло солнце над Британской империей. И мы так и будем греться в лучах этого солнца — с лошадьми и экипажами, дюжинами слуг, шелковыми туалетами дам, послеобеденными сигарами и портвейном, — он говорил с едкой насмешкой.