Параллельно Света расплачивалась на кассе — за Колину порцию талоном, который выдавали служакам, а за свою — наличными, конечно, без второго, только суп и компот, но всё равно — не без вздоха сожаления.
— Иногда можно и попировать, да?
Коля не имел права говорить в общественном месте о деле Гроха, а ни о чем другом думать сейчас не мог, потому слушал вполуха. Сказал только, когда встали за столик, что уйти от расследования не получилось, и значит теперь начнутся жаркие денечки.
Библиотечный карман из не пригодившихся продовольственных карточек на 1948 год. Фото современное, книга 1948-го года издания из архива ЦДБ Холодногорского района Харькова
— Ты снова говорил с Морским? — обрадовалась Света. — Ну и что, что лишь по делу! Это все равно большой прогресс. Так и подружитесь опять.
— Еще не хватало, — фыркнул Николай. — Чтоб он потом опять ни с того ни с сего меня последними словами обзывал? Нет! Теперь только официальное общение.
— Ой! — вскрикнула вдруг Света. — Смотри, кто здесь!
В столовой, растерянно оглядывая очередь, стояла Ларочка Морская. Решив, похоже, не занимать, она подошла к отделу «Соки-воды», заказала стакан томатного сока, взяла щепотку соли из общего граненого стакана на прилавке, насыпала себе… и только тут заметила Горленко.
— Иди к нам! — махала руками Света. — Лара, я так рада встрече! Я слышала, что ты переезжаешь, и даже попрощаться не зашла.
— Я собиралась! — Лариса подошла и, как всегда при встрече, обнявши Свету, уткнулась ей в плечо. Давным-давно для этих ритуальных приветственных объятий Ларочке приходилось вставать на цыпочки, а Свете — наклоняться. Сейчас же было все наоборот.
— Коля, привет! — улыбнулась Лара.
Николай понял, что забыл поздороваться, и быстро закивал. Наверное, очень глупо. Вот уже год, общаясь с Ларочкой, он опасался, что его заподозрят в ухудшении отношений из-за ссоры с Морским, потому вечно выглядел нелепо.
— Как дела? Как дети? — продолжала тормошить его Лариса.
— Один — вот так, — Коля привычно показал ладонью рост Вовчика чуть ниже уровня своей подмышки и переместил руку ближе к бедру: — Другая — где-то так.
— Понятно, — натянуто улыбнулась Ларочка. — А ты что настолько серьезный?
— Работа такая, — ответил он. — А ты? Вошла сюда расстроенная, я видел. Что-то случилось?
— Да, всякое, — Лариса отмахнулась. — Я только от Ирины. Так печально — она страдает, но не может поделиться. А из-за того, что держит все в себе, страдает еще больше. Не потому что у нее какие-то секреты, не думайте! Ей просто очень больно. Я как могла ее пыталась расшевелить, рассказывала всякие глупости, шутила… Она то реагирует, то впадает в прострацию. Это очень тяжело, когда близкие умирают. Тем более так…
Все трое помолчали. Женщины — из сострадания к подруге и уважения к погибшему. А Коля, если честно, выжидая, не добавит ли Лариса что-нибудь еще о разговоре: для следствия могла быть полезной любая мелочь.
— И этот переезд! — переключилась Лара. — Он меня доконает! Бумаги дооформила, но теперь борьба с вещами. Одни надо купить, чтобы прибыть на Север хоть немного подготовленными, другие, соответственно, продать. Но как назло все это так непросто! — Она грустно отпила свой сок. — Мы с Олегом все утро пытались пристроить саксофон, гитару, графин и вазочки. Все остальное разобрали друзья, а тут — простой. В комиссионках нужно ждать целую вечность, пока найдется покупатель, а перекупщики — сплошные шарлатаны, скупают за копейки. На базаре хоть с вазочками повезло — женщина взяла маме на подарок. И графин один мужик договорился вечером посмотреть, благо живет недалеко. Но саксофон и гитара! Они не то что прочая мелочь — ценные и очень любимые. И видно, не хотят нас покидать. Мы тоже ни за что с ними не расстались бы, но деньги, как известно, разлучают. — Она посмотрела на Свету умоляющим взглядом: — Прости меня, Светланка! Я потому не захожу прощаться, что, видишь, только жаловаться на жизнь сейчас и могу.