Но, как оказалось, Крестовская ошибалась. Номером первым она не была, была лишь одним из многих номеров, составлявших костяк его жизни. Первым номером в жизни Бершадова был его долг, и в этом долге — он сам. И вот теперь Зина увидела его прежнего, и в глазах, сверкающих неподдельной яростью, блеснули отпечатки того самого прошлого, от которого она мечтала избавиться…
Она вдруг увидела перед собой того самого Бершадова, которого боялась до смерти. Того самого, что пытал ее в салотопке и готов был убить. Того самого, который однажды растоптал ее гордость и заставил быть его агентом, лишив последних крох собственного достоинства. Это снова был смертельно ядовитый, опасный, безжалостный Бершадов, а не близкий ей человек.
Куда делся, куда исчез тот мужчина, который спал с ней под одним одеялом, ласкал ее тело, целовал с неподдельной, самой искренней на земле нежностью и смеялся? Тот, который, крепко прижимая к себе, дарил ей надежду и силу крепостью своих объятий и самое невероятное на земле счастье — упиваться любовью, пока огонек его сигареты тихо тлеет в ночи?
Все изменилось, и Крестовская вдруг почувствовала такую потерю, что это разочарование причинило ей просто физическую боль. Лучше бы он ее ударил. Она перенесла бы это легче. А так… Иногда возврат к прошлому несет урон более разрушительный, чем физический удар.
— Идиотка! — Бершадов подступал к ней с кулаками. — Ты поставила под удар всю нашу операцию! Ты едва не сорвала наш план! Все — псу под хвост! Тупая дрянь!
— Я ничего не сделала! — Обида этого обвинения и разочарование заставили Зину сопротивляться. — Не сделала ничего! Ее арестовали. Арестовали до того, как я к ней подошла!
— Ты действительно не понимаешь? — Григорий вдруг сбавил тон и остановился буквально в десятке сантиметров от нее. — Ты не понимаешь, что ты сделала?
— Нет, — лицо Крестовской мертвело на глазах, она это просто сама ощущала.
— Тебя могли арестовать вместе с ней. Я действительно удивляюсь, почему тебя не арестовали. Что ты делала на этом самодельном толчке?
— Как это что? — Зина совсем растерялась. — Ты же меня послал! Я должна была добыть шляпу. Но эту женщину арестовали. Поэтому я сразу ушла.
— Вот именно! — Бершадов всплеснул руками. — Ты ничего не собиралась обменивать или покупать! Ты не смотрела другой товар. Ты ничего не примерила, ни к чему не приценилась. Ты целенаправленно шла, не оглядываясь по сторонам, к женщине, которую арестовала сигуранца! А увидев это, тут же сбежала! И тем подставила себя под удар! Да что себя — всех нас! Разве тебе не хватило мозгов, чтобы просто немного походить по толчку и посмотреть другие вещи? Не выдавать так четко и ясно, зачем ты пришла? Неужели так трудно было подумать об этом? Ты почти выдала всех, и в первую очередь меня!
На глазах Зины навернулись слезы. Только теперь она поняла, какую непростительную оплошность совершила. Всем своим поведением она действительно показала, что связана с арестованной женщиной, что шла именно к ней! Надо было и в самом деле походить по толчку, прицениться к чему-нибудь. А она…
Да, Бершадов был прав. Но для того, чтобы вести себя так, были необходимы стальные нервы. Было необходимо полностью контролировать себя, держать в руках, делать вид, как будто ничего страшного не произошло.
А она не могла. Она была сломана, выжата, нервной системы вообще у нее не было. Поэтому она растерялась и потеряла над собой контроль.
Хотя что там потеряла… Если честно, подобное не пришло Зине в голову! Она так перепугалась ареста, что готова была бежать со всех ног! А конспиративная работа — это прежде всего ясный, логический анализ и стальные нервы. Умение холодным рассудком просчитывать каждый свой шаг наперед. Этого ей не дано.
И, словно прочитав ее мысли, Бершадов, нахмурившись, сказал совершенно другим тоном:
— Ты не подходишь для конспиративной работы. Конспиративная работа не для тебя.
Крестовская молчала. Наверное, это было правдой. Шел только четвертый месяц оккупации, а она была абсолютно сломана. Ее психика просто не выдерживала этого жуткого пресса из страха, отчаяния, голода, холода и постоянной опасности умереть.