Зина работала в «Парадизе» вот уже несколько дней и чувствовала себя так, словно находилась в аду. Работа была чудовищно тяжелой. Катастрофически болела спина и все время трескалась, воспалялась кожа на руках. Особенно печально дело обстояло после мытья кастрюль. Отмывать их, вернее, сдирать с них технический жир, очень плотный и вязкий, было очень тяжело. Этот жир в обычное, мирное время никто не позволил бы использовать на кухне. Но в войну даже этот вонючий нутряк был верхом роскоши, придавая вкус безвкусной ресторанной еде.
Практически все готовилось на подсолнечном масле и некачественном нутряке. И отмывать после этого кастрюли и казаны было смертной мукой, о которой и понятия не имел никто из посетителей ресторана.
После арестов персонала в «Парадизе» привычной атмосферой стал страх. В нем жили абсолютно все — начиная от владельцев и заканчивая самым низшим, техническим персоналом. Поэтому, как ни пыталась Зина выяснить хоть какие-то подробности о смерти Кулешова, ей ничего не удалось.
Все хранили бетонное молчание. Говорить об этом означало подписать себе смертный приговор. А самоубийц не было, поэтому абсолютно все предпочитали молчать.
Крестовская нервничала — дни шли, а новостей не было. Она мучилась на страшной работе без всякого толка. Даже остатки еды, которые удавалось забирать домой, были не в радость. Она, можно сказать, стала очень хорошо питаться. Микола, главный повар и руководитель кухни, был человеком очень добрым и очень жалел весь персонал, поэтому позволял брать столько объедков, кто сколько захочет. К счастью, за этим не следила Матильда, слишком брезгливая, чтобы питаться объедками, ведь у нее с продуктами было все хорошо. Она закрывала на это глаза, считая, что советские ублюдки — то есть низший персонал ресторана — должны питаться объедками.
Рабочий день еще не начался, но Зина, переодевшись, давно уже находилась на рабочем месте. Она была единственной, кто среагировал на крик.
— Что это? — Крестовская замерла посреди кухни. — Неужели никто не слышит?
— Мы не слышим, — третья посудомойка, очень необщительная, сварливая женщина средних лет, имени которой Зина до сих пор не знала, злобно передернула плечами. — Слышать — себе дороже. Здесь дураков нет.
— Но так нельзя… — начала было Зина, но Люда, прервав ее, тут же утащила в угол.
— Не вмешивайся, дура! — зашипела. — Ты хочешь, чтобы нас всех с работы выгнали? Наверняка Матильда с кем-то поскандалила! Она каждый день это устраивает. Вчера отхлестала девчонку одну по щекам.
Вопль перешел в отчаянный женский плач. Какая-то женщина выла, буквально рыдала во весь голос. Слышать это было невозможно. И Зина не выдержала.
— Я так не могу, — резко прервала она Люду, все еще пытавшуюся ее образумить. Затем быстро пошла на плач.
В закутке артисток на полу, прижимая к лицу концертное платье, сидела девушка, о которой Люда рассказала, что она была последней любовницей убитого артиста Кулешова, и безудержно рыдала. Остальные артистки обходили ее стороной.
Судя по залитому слезами лицу, ставшему абсолютно белым, просто алебастровым, горе ее было самым искренним и настоящим. Остановившись на пороге, в дверях, наметанным наблюдательным взглядом Зина тут же охватила всю картину. Больше всего ее поразило поведение других девушек, которые абсолютно игнорировали горе товарки, намеренно проходя мимо нее и демонстративно не обращая никакого внимания.
Увидев и оценив это, Крестовская быстро подошла к девушке и резким жестом оторвала ее руки от лица:
— Посмотри на меня! Что случилось? Ты можешь рассказать?
На Зину уставились залитые слезами оленьи глаза ребенка — артистка была очень молода, лет восемнадцати, не старше, можно сказать, совсем еще дитя.
— Юбка… — прохрипела девушка, от рыданий сорвавшая голос, — юбка… испорчена…
— Что с юбкой? Говори! — Крестовская легонько встряхнула ее за плечи.
— Вот… испортили всю… — Девушка протянула вперед ладони, на которых лежала яркая концертная юбка — вся в уродливых, неопрятных жирных пятнах, да еще и на самых видных местах.
— Ну и что? Возьми другую! — Зина все еще не понимала причины ее горя.
— Нет другой! И никогда не было! Жаба меня выгонит, и я умру с голоду! А то и сдаст в сигуранцу!
Тут Крестовская все поняла. Действительно, артисты сами отвечали за свои концертные костюмы. А потерять работу означало умереть с голоду.
Зина подняла девушку с пола за плечи:
— Идем. Я тебе помогу. Я постараюсь отчистить пятна, время еще есть, все высохнет. Никто и не увидит. Жаба ничего не заметит.