Затем он велел отнести ее в автомобиль.
Зину положили на заднее сиденье. Немец сел спереди. Скомандовал:
— В ближайшую больницу.
Глава 13
Страшное шествие по направлению к Слободке продолжалось до самого вечера. Это была одна из самых жутких, кровавых страниц в истории Одессы. Страница истории, которой было суждено остаться не безжизненными, черными датами — цифрами в пыльных архивных документах, а незаживающими кровавыми ранами в сердцах живых людей.
От таких ужасающих ран не выживают. Но те, кто выжил, навсегда, до самого последнего дня запомнил самое страшное злодейство, которое может породить мир, — чудовищное злодеяние Холокоста.
Черной тенью горя, незаживающим шрамом трагедии стал этот жуткий день, кровавая дата которого позорным клеймом навсегда осталась в истории Одессы — 10 января 1942 года.
Именно в этот день по приказу оккупационной власти города было велено начать переселение всех евреев в специально организованное гетто на Слободке, только с одной целью — рассортировать и планомерно уничтожить.
Это был день воистину Страшного суда для всех евреев. Для тех, кто не погиб в первые дни оккупации и кому удалось спастись.
С раннего утра, с 6 часов, на Слободку под вооруженным конвоем потянулись вереницы людей. В каждом дворе раздавались вопли и плач детей.
Списки жильцов евреев дворниками были составлены заранее. И по этим спискам врывались в каждую указанную квартиру, заставляли людей одеться, взять самые необходимые и ценные вещи и построиться в колонну во дворе. Тех, кто сопротивлялся, расстреливали на месте.
Люди стояли на улицах, не понимая, что происходит, за что изгоняют евреев из Одессы. По всем улицам, ведущим к Слободке, тянулись несчастные — длинной колонной, пешком, со своим грузом на маленьких санках. В этом чудовищном строе было множество еле плетущихся стариков и старух, испуганных, замерзших людей, которые шли по глубокому снегу. Очень многие падали замертво, не в силах подняться. Некоторых солдаты добивали прикладами. Но чаще — оставляли просто так, без помощи, лежать на снегу, зная, что они все равно умрут.
Тех же, кто не просто стоял у обочины и наблюдал ужасающую картину, а пытался хоть чем-то помочь несчастным евреям, безжалостно избивали прикладами либо расстреливали.
Но были и такие, кто быстро подбегал к колонне евреев и выхватывал поклажу из рук обессиленных, несчастных людей, зная, что евреям сказали взять с собой все самое ценное. Либо такие, кто грабил уже упавших на снег, стаскивая с них сапоги, шапки и теплые пальто.
Мародеров солдаты не избивали и не расстреливали, наоборот, они смеялись и словно поощряли подонков наживаться на смерти.
После того, как колонна проходила по улицам, на ней оставались трупы. Замерзшие тела стариков, детей и женщин лежали на каждом углу, посреди каждой мостовой.
Часть людей по Московской улице гнали на железнодорожную станцию Сортировочная такой плотной толпой, что люди поневоле давили друг друга. На станции собрали десятки тысяч человек. После этого в такой же тесноте их заталкивали в товарные вагоны.
Не лучшая судьба ожидала тех, кого гнали на Слободку — в беднейший район Одессы. Стоял сильный мороз, который не могли перенести ни дети, ни старики. Часто родители, которые везли своих детей на саночках, закутанных до глаз, обнаруживали уже застывший труп своего ребенка.
Гетто было организовано на Слободке за железнодорожным мостом, в огромном здании бывшего общежития Водного института и в домах поблизости.
На всем протяжении этой долгой дороги до Слободки горели костры. Возле них грелись румынские солдаты — им разрешалось покинуть конвой и подойти к костру погреться, чтобы не замерзнуть. Остаться в городе, спрятаться никто из обреченных евреев не мог. Все знали, что, выданные соседями или обнаруженные жандармами, они будут расстреляны на месте вместе с теми, кто их спрятал.
Приказ был расклеен по всему городу еще с начала января, он был напечатан абсолютно во всех газетах на нескольких языках. Поэтому евреям оставалось лишь идти на смерть, оставляя на снегу обреченных или уже мертвых.
Дворникам же был выдан особый приказ: на воротах каждого дома, включая частные, должны были белеть кресты. Этот белый крест означал, что здесь живут православные и дом очищен от евреев.
Иногда фанатичные дворники убивали даже домашних животных, принадлежащих евреям, доказывая свою верность оккупантам и делая все, чтобы «жидовским духом в доме не пахло».