Еще ее очень мучило то, как воспримет Бершадов ее поступок. Да, это было импульсивно, она сделала это под наплывом эмоций… Рискнула своей жизнью не раздумывая… Подобные поступки не имеет права совершать человек, связанный конспиративной работой. Но то, что она не подходит для конспиративной работы, Зина поняла уже давно.
Холодного сердца у нее нет и не будет! Да и с холодным разумом тоже проблема. Оказывается, она женщина больше, чем сама думала. Не очень приятное открытие для разведчика. И Зина боялась, что снова от Бершадова выслушает все это и даже больше.
А вот дружбу с немцем Бершадов очень даже одобрит, Зина не сомневалась. Посчитает это призом — еще бы, штабной офицер, прибыл из самого центра гитлеровской армии по спецзаданием. Просто подарок!
Бершадов будет так думать. Но он ни за что не поймет, как это — смотреть в глаза человеку, который спас твою жизнь, и при этом выискивать слабое место, чтобы его предать. Зина очень сомневалась, что сумеет это сделать. Даже если этот человек — враг.
Крестовская точно знала, что не сумеет разговорить этого немца. Ну не рождена она для подобной работы! И вот тут ее снова преследовало видение Бершадова — того самого, которого она знала по работе. Того Бершадова, который с легкостью влепит ей пулю в лоб.
Все эти мысли мучили Зину, мешали ей спать. Оттого она поднялась в половине шестого утра и подошла к окну.
Но стоять возле окна было скучно. Крестовская стала ходить от стены к стене. Именно в этот самый момент послышался шум. Он был какой-то необычный. Пока Зина лежала в больнице, она успела изучить здесь все звуки. Как правило, после пяти утра санитарки начинали мыть в коридорах полы, тихо ходили медсестры. И всё.
Людей в больнице было мало — чтобы положить пациента в палату, требовалось специальное разрешение от оккупационных властей. Санитарки точно знали, что в это время больные еще спят, и старались шуровать своими швабрами тихо.
Сначала в коридоре действительно мыли пол. Но потом и этот звук стих. Зина услышала, будто швабру просто бросили. Затем раздался приглушенный всхлип. И шаги. И шепот. И тишина…
Разнообразие! Крестовской стало так интересно, что она мгновенно выскользнула из палаты и едва не попала ногой в ведро с грязной водой. На полу действительно лежала швабра с мокрой тряпкой. А вот санитарки не было.
Приглушенный шепот доносился из-за угла. Зина осторожно прокралась, придерживаясь стены. За поворотом открывалось нечто вроде холла — большая комната с балконом посреди коридора. Вдоль стен стояли лавки.
Зина выглянула — на лавке, близко к входу, сидели две старушки-санитарки. Обе были так поглощены разговором, что Крестовскую не увидели.
Зина прижалась к стене, прислушиваясь. В коридоре была полная тишина, поэтому отчетливо был различим их шепот.
— Он же ребенок совсем! Ребенок, — плакала первая санитарка, опустив лицо в морщинистые ладони. — Я так и выскочила на них в прошлый раз: оставьте его в покое, он же еще ребенок! А сучонок этот, Яшка, прямо смеется мне в лицо: тетя Нюра, он ненамного младше меня! Себе он уже не принадлежит, мол. А этот мой внучок безголовый тоже засмеялся и с ним ушел! Беда! Погубят они его! Чует сердце, погубят! Вот чую всей душой!
— Ну погоди рыдать-то, — вторая санитарка гладила плачущую по руке, успокаивая. — Ему же всего 15 годков! Кто ж его в партизанский отряд возьмет?
— Так Яшка этот с ума его и сбил! Он же учился с ним в 121 школе, как только ее построили! А Яшка сам в подпольщики подался! Мне внучок сразу сказал, что он в катакомбы ходит! А теперь увязался за ним!
— Так подожди! Это какой Яшка?
— Гордиенко! На два класса старше. Шпана была вороватая, все учителя знали. А как румыны вошли, так на вокзал чистильщиком обуви подался, стал им прислуживать. А мать его комнаты сдает. И оказалось, что сдала комнату офицеру — чекисту из Москвы. Тот ему голову и свернул!
— Погоди… Какому такому офицеру? Да ни один опытный чекист мальчишек на такое дело не возьмет! Это же дети, просто дети! Ну разве можно детей на войну посылать? Они ж там такого понаделают, что их всех в катакомбах этих перестреляют!
— Вот я и говорю, гад этот офицер! Правда, я краем уха слышала, что в чекисты он подался только перед самой войной, когда жареным запахло. Выслужиться хотел, пайком соблазнился. А до того был простым шахтером. И у него приказ из Москвы — людей побольше набрать. А кто к бывшему шахтеру пойдет? Вот он и завербовал мальчишек, чтобы создать видимость большого партизанского отряда. А на самом-то деле… Ох, беда какая!