Она перебирала и перебирала папки — до тех пор, пока не дошла до картонной коробки коричневого цвета. Увидев, что на ней написано, Крестовская поняла, что выиграла приз.
Красивым почерком было выведено от руки: «А. Панфилов». Зина сразу поняла, что здесь хранится архив записей убитого ученого. Коробка была заклеена. Крестовская аккуратно разрезала место склейки шпилькой. Открыла коробку. И тут резкий вздох вырвался из ее груди. Коробка была… пуста! Весь архив ученого был похищен. Кто-то изъял все бумаги, которые были связаны со странным профессором. А это означало, что дело совершенно серьезно.
Зина аккуратно поставила коробку на место. На всякий случай принялась перебирать дальше, но ничего интересного больше не обнаружила. Это было единственное упоминание о Панфилове.
Очевидно, кто-то старательно собрал все его записи в одну коробку. И именно эти записи забрали. Кто забрал? Зина попыталась сообразить. Это могли быть как румыны, так и партизаны. В архив больницы слишком легко было проникнуть. Крестовская даже не сомневалась в том, что к исчезновению архива профессора приложили руку спецслужбы — либо одних, либо других…
Пора было возвращаться. Зина осторожно выбралась обратно в пустой полутемный коридор. Защелкнуть дверь не удалось, язычок замка заскочил. Она не стала его поправлять, а бегом поднялась по лестнице. Ей повезло — медсестры на месте не было. Зина беспрепятственно вернулась в свою палату. Было уже около трех часов ночи. Она рухнула в постель и забылась тяжелым сном.
Через день, 5 февраля, Алексей сообщил, что Зину выписывают. Эта новость ее и обрадовала, и опечалила одновременно. Было странно возвращаться в обычный мир после всего того, через что она прошла. И было страшно снова встречаться с Бершадовым, вести двойную игру, где больше не будет визитов Генриха, к которым она так привыкла.
Впервые Зина назвала про себя своего необычного друга не немцем, а Генрихом, и это поразило ее саму. Она привыкла к нему больше, чем могла себе представить. Это и пугало, и радовало. И эта вот двойственность разрывала ее на части. Зина не понимала, как могло такое произойти. Как враг превратился в того, кого она не хотела потерять, и что теперь с этим делать.
Генрих появился днем:
— Я слышал, тебя выписывают. Мне позвонил твой лечащий врач.
Зина удивилась. Оказывается, Алексей докладывал немцу обо всем, что было связано с ней! Вот шкура двуличная! А еще друг называется!
— Приехал за тобой, чтобы отвезти.
— Да мне недалеко. Могу и сама дойти, — буркнула она в полной растерянности, не понимая, как поведет она немца в свое логово партизан, где под полом в кухне находится люк.
Однако повести придется. Иначе это покажется ему странным. И квартира ее должна быть настоящей, где находятся ее личные вещи. Значит, придется рисковать.
Зина принялась собирать свои вещи, их было не очень много. Наконец собралась. Повернулась к немцу:
— Пойдем.
И в машине решительно назвала свой настоящий адрес — номер дома на Ленинградской улице.
— Зайдешь? — Она посмотрела на Генриха, когда автомобиль остановился у ворот.
— В другой раз, — покачал он головой. — Мне нужно в штаб. Очень много работы. Я еле-еле вырвался на час, чтобы тебя отвезти. Но я обязательно зайду к тебе в гости, обещаю.
— Ловлю на слове, — вздохнула Зина.
— Постарайся больше лежать, никуда не выходи. Вот, — он вручил ей большую матерчатую сумку и небольшую картонную коробку.
Зина вышла. Заурчав двигателем, автомобиль умчался. Несколько минут она стояла и смотрела ему вслед.
В комнате было душно и воняло плесенью, сыростью. Зина распахнула окна. В помещение ворвался свежий воздух. Стало легче дышать. Везде на мебели и на полу лежал плотный слой пыли. Как же давно Зина не была здесь!
В буфете оставалась бутылка с самогоном, принесенная Бершадовым. И Крестовская не отказала себе в удовольствии налить и залпом опрокинуть рюмку. Крепкий алкоголь обжег внутренности. Зина немного успокоилась.
Затем она открыла бумажный пакет. Там были продукты: крупы, масло, хлеб, колбаса, консервы, чай… Все, что было необходимо.
Крестовская отнесла продукты на кухню, предательски чувствуя, что больше не сможет отказаться от всего этого — очень сильно хотелось жить.
Вернулась в комнату, открыла коробку, которую вручил ей Генрих. Ей на колени, шурша, выпало платье из черного шелка. Настоящее вечернее платье из невероятно красивой ткани, переливающейся на свету!