На глаза Зины навернулись слезы. Что же все это такое? Это же просто какой-то кошмар! Зачем он это делает, для чего он все это делает, и как теперь она сможет без него?
Недолго думая, она надела платье. Оно сидело так, словно было сшито на нее. Распустила волосы. Из зеркала на нее смотрела загадочная красавица, которой Зина никогда прежде не видела.
Это было невероятно — то, как преображает женщину красивое платье! Делает совершенно другой! И Крестовская наслаждалась этим преображением, не понимая, что происходит с ней.
— Прекрасна! — Голос, раздавшийся сзади, заставил ее вздрогнуть. В дверном проеме кухни стоял Бершадов и иронично разглядывал ее.
Сказка кончилась, иллюзия рухнула. Бессильно опустив руки вдоль тела, Зина стояла и смотрела на него. В душе у нее появилось отчаяние. Затем — злость. Как же это было похоже на Григория! Явиться вот так, тайком, незваным, нежданным, и разрушить абсолютно все! Откуда в нем это идиотское стремление чувствовать себя везде самым главным, царем?
Крестовская сжала кулаки. Ей хотелось закричать, заплакать, прогнать его в конце концов. Но она продолжала молчать и так, молча, смотреть на него.
— Да уж… Вижу, как ты рада меня видеть! — жестко усмехнулся Бершадов.
— Я просто еще не совсем здорова, — выдавила из себя Зина.
— Ну, это понятно, — Григорий по-хозяйски прошелся по комнате. — Знаешь, у меня есть все основания для того, чтобы в мирное время отправить тебя под трибунал!
— За еврейского мальчика или за немца? — спросила Крестовская.
— За то и за другое. Хотя немец — очень большой плюс. И, возможно, твоя медаль в будущем. Так что насчет немца я могу тебя только похвалить.
Зина все это предвидела. И почти безошибочно определила его реакцию. Она знала, что все это он обязательно скажет.
Однако это был Бершадов, и он требовал такого же деликатного обращения, как и мешок, полный гремучих змей. Поэтому Крестовская проговорила со злобой:
— Как он мне надоел, этот тупой каратель! Видеть его не могу!
— Тут ты ошибаешься, — Бершадов уселся на диван. — Это не каратель. Он сказал тебе правду — он никогда не участвовал в казнях евреев и расправах над партизанами и коммунистами. Генрих фон Майнц — штабной офицер старой закалки, несмотря на свою молодость, и из очень благородной семьи. Тевтонский рыцарь, что сказать. Повезло тебе, Крестовская! Настоящий рыцарь, аристократ, голубая кровь. Не общалась, небось, никогда с особой столь голубых кровей? — ухмыльнулся он.
— Будь моя воля, ни за что на свете не общалась бы! — в сердцах буркнула Зина.
— А вот это ты зря! — Григорий усмехнулся краешком губ, так, как умел только он и больше никто. — Этого Генриха фон Майнца послали тебе высшие силы. Потому что я очень хочу знать, почему его отправили сюда.
— Можно подумать, ты не знаешь, — усмехнулась и Зина.
— Знаю, конечно, — Бершадов пожал плечами. — Но это официальная версия. И она жива. По этой официальной версии, его прислали координировать, налаживать связь между командованием вермахта и румынской оккупационной администрацией. Но это чушь.
— А что же правда? — вздохнула Крестовская.
— У меня есть версия, что прислали его из-за разработки какого-то сверхсекретного проекта, который осуществляется именно здесь. И этим проектом очень интересуется Гитлер, — продолжил Бершадов. — И вот ты поможешь мне выяснить, что это за проект.
— Откуда такие выводы? — удивилась Зина.
— Данные разведки. Из-за административной ерунды нет и быть не может прямого канала связи твоего воздыхателя с Герингом и Гиммлером, причем в любое время суток! А Гиммлер и Геринг — это почти Гитлер. О чем он должен им докладывать? Это важный вопрос. От ответа на него зависит не одна жизнь. И это теперь предстоит выяснить тебе…
Глава 17
5 февраля 1942 года, Одесса. Продолжение
Зина так и не поняла, как это произошло. Наверное, сказался страх последних дней, та атмосфера ужаса, в которой она жила и до больницы, и потом. Нервное напряжение, бьющее через край. Желание чувствовать родное и надежное плечо. Теплый колодец рук, утонуть в котором было так просто и так сложно.
Да, она так и не поняла, как это произошло. Просто одно неуловимое движение — и она оказалась в объятиях Бершадова, чтобы слиться с ним, влиться в него всем своим телом, каждым миллиметром кожи, целуя — как последнюю возможность спасения — воспаленными губами.
На этом клочке земли — а эта замкнутая комната и была таким клочком земли, удаленным от всего мира, — не было никого, кроме них двоих. И эта завеса нежности и тайны плотной защитой скрыла обоих от всех ужасов этой ночи, и не было ничего, кроме покидающего Зину сознания, уплывающего к спасительным берегам, где памяти нет, где можно жить только одним днем и ничего не помнить — самое недоступное счастье на свете.