Девушка поставила на стол миску с крупой, скользнула взглядом по Зине. Крестовская одобряюще улыбнулась ей. Но девчонка затряслась, словно в нервном припадке, и тут же снова убежала в кладовку.
— Видишь? — Михалыч пожал плечами. — Я ее в зал не выпускаю совсем. Тут еще одна есть, она и обслуживает. А историю девчонки не знает никто. Вот только тебе рассказал.
— Правильно ты сделал, Михалыч, — Зина тяжело вздохнула. — Воздастся тебе там, на небесах. А здесь ее точно никто не тронет.
После обеда, когда в зале уже было довольно много клиентов, раздался автомобильный гудок. Зина выглянула из окна. Перед входом остановился уже знакомый ей автомобиль, из которого выходил Генрих фон Майнц. Выглядел он очень солидно — в полной воинской форме. При его появлении шок случился у всех посетителей кафе. Хозяин вообще вытянулся по стойке смирно. Но немец не обратил на него никакого внимания. Он приветливо помахал рукой Зине, увидев ее в окне. Она тут же, не надевая пальто, выбежала к нему. Генрих открыл дверцу автомобиля, и Крестовская забралась внутрь.
— Ты не рано вышла на работу? — нахмурился он. — Тебя ведь только выписали из больницы.
— Меня назначили администратором! — похвасталась Зина.
— Знаю, — кивнул немец. — Хозяину кафе объяснили, что нехорошо, если после болезни ты будешь работать на кухне.
— Ну да… — нахмурилась Крестовская.
— Не сердись. Я твой друг, и я хотел помочь.
— Вообще-то это правда хорошо! — Зина улыбнулась. — Работа на кухне была ужасной. Теперь намного легче. Да и чувствую я себя замечательно!
— Да? Это отличная новость! Что ж, тогда хочу пригласить тебя на ужин. Надеюсь, ты не против поужинать со мной?
— Поужинать? — Глаза Зины расширились, она лихорадочно думала, что ответить.
— Ну да! Куда бы ты хотела пойти?
— В «Парадиз», — очень быстро сообразила она. — Я никогда не была, но, говорят, там очень красиво. Я, честно сказать, вообще нигде не была.
— Хорошо, — кивнул Генрих. — А теперь иди и скажи хозяину, что ты уходишь, что устала. Я отвезу тебя домой.
Хозяин едва не раскланялся с Зиной, отпуская ее домой. Крестовская с трудом сдерживала смех.
Когда автомобиль остановился, она решилась. Повернулась к немцу:
— Зайдешь?
— С удовольствием. Но минут на 10, не больше. Тем более, у меня есть для тебя небольшой сюрприз.
Шофер открыл багажник, и Генрих вытащил большую черную картонную коробку. Занес ее в квартиру Зины.
Крестовская была спокойна — она была уверена, что в комнате все чисто, убрано, и нет никаких следов Бершадова.
Генрих открыл черную коробку и достал… патефон!
— Вот, это тебе. Будешь музыку слушать, чтобы не скучать в одиночестве. А это — моя любимая пластинка.
— Поставь! — попросила Зина.
Он включил патефон, и комнату заполнили звуки нежной, чувственной баллады. Бархатный голос пел по-немецки.
— Я не знаю языка, — вздохнула Зина, — жаль.
— Я переведу тебе, — улыбнулся Генрих. — Это красивая старинная песня. Мне она очень нравится. Я часто слушал ее. В мирное время… Не могу сказать, что очень люблю музыку, но эта песня особенная. Она о любви. А слова такие: «Тайна в глазах. Любовь хранится в глазах. Это великая победа женского сердца. Сохрани в своем сердце мои глаза, и тогда — я воскресну».
— Как красиво, — Крестовская смотрела на его лицо, не в силах отвести взгляд.
— Я тоже считаю, что любовь хранится в глазах. И пока твое отражение будет храниться в глазах любящего человека, ты будешь жить вечно.
— Жить вечно? — неожиданно для себя воскликнула Зина, сердце которой вдруг пронзила острая боль. — Здесь?
— Здесь, — он кивнул без тени улыбки. — Любовь и смерть всегда идут рука об руку. Они неразлучны. И я буду жить вечно, если останусь в твоих глазах.
Зина так и не поняла, как это произошло, но только его губы касались ее губ с такой удивительной нежностью, что все ее тело словно стало невесомым, и, воспарив на крыльях, она вдруг поднялась из этой комнаты к небу. Зина чувствовала такую пугающую нежность, что все ее тело горело, словно его обожгла кислота. И она понимала: это неправильно, страшно, преступно… Но все целовала и целовала его, не в силах оторваться от его дыхания, насыщающего ее новой силой. А в голосе все билась и билась страшная, давно услышанная мысль о том, что самый большой ужас всегда происходит во имя любви.