Зина прервала это молчание, она просто не могла больше молчать, ведь понимала, что молчание может быть пострашней, чем слова.
— Это ты сделал? — Не мигая, Крестовская смотрела на лицо Бершадова, похожее на безжизненную античную маску. — Это ты сделал? Ты их уничтожил? На твоих руках эта кровь? Ты уничтожил этот отряд, преследуя какую-то свою собственную цель? Отряд, полностью состоявший из предателей?
— Ну не полностью, — усмехнулся он, — но что-то в твоих словах есть.
— Значит, ты… — Зина задохнулась, словно поплыла в облаке, в котором больше не было устрашающего сомнения, ничего не было, кроме кристально-чистого холода, способного навсегда заморозить ее грудь.
— Я же ничего не сделал, — Григорий снова усмехнулся, и Зине показалось, что античная маска пошла трещинами. — Я дал свободу выбора. Все остальное они сделали сами.
— Не понимаю, — она сглотнула комок горькой слюны.
— Все ты понимаешь, — глаза Бершадова сверкнули озорным блеском. — Я провел несколько наглядных демонстраций. Почти таких, как тогда, в «Парадизе». Ты же знаешь, что я умею их проводить. Я сказал Молодцову, что Садовой — предатель, и его нужно уничтожить. Все остальное сделал он сам.
— Что сделал? — Зина задохнулась от возмущения. Она никогда не могла переносить лицемерие просто так, как сквозняк. — Дал убить мальчишке? Неподготовленному? Имея опытных чекистов под рукой? Да так убить, чтобы всех поймали сразу после этого убийства? Как это было: пришел в дом среди бела дня, назвал дворнику свое имя, выстрелил, не скрываясь, не пытаясь замести следы, — это было убийство? Да к концу дня после такого убийства он же сдал всех…
— Верно, — кивнул Бершадов. — Это был выбор Молодцова — сделать глупость и послать мальчишку, ничего не соображающего в подпольной диверсионной работе, на смерть. Он сделал такой выбор. И то, что так произошло, целиком и полностью его вина. Не моя.
— Тебе нужно было просто ликвидировать Садового? — поняла Зина.
— Верно, — снова кивнул Бершадов. — Мне нужно было ликвидировать Садового. Для этого были свои причины. И если бы этот глупый шахтер послал опытных людей, которые грохнули бы Садового на ночной улице без всяких свидетелей, или хитро подстроил самоубийство, или что-то подобное, на что способен логически мыслящий чекист, это устроило бы меня целиком и полностью. Но этот дурак послал глупого мальчишку, играющего в героя. Мальчишку семнадцати лет, который наделал кучу ошибок. Посылать такого мальчишку уже было страшной ошибкой. В результате оказался уничтоженным целый отряд. Это то, что я всегда тебе говорил и буду говорить дальше. Кадры, именно кадры, люди решают все. Удачно подобранные исполнители — половина дела. Но, к сожалению, подбирать людей умеет не каждый. Этот отряд был слабым звеном. Хорошо, что он перестал существовать.
— Тебе совершенно не жаль их? — У Зины запершило в горле.
— Мы на войне. Это не развлекательная прогулка и не экскурсия, — строго произнес Бершадов, — и не игра в героев. У нас нет другого выхода, кроме безжалостности. Иногда ради высшей цели надо уметь жертвовать своими же людьми.
— Что это за высшая цель такая, — снова не выдержала Зина, — ради которой на смерть надо посылать детей?
— Они станут героями, — едко усмехнулся Бершадов. — Ты даже не представляешь себе, какими героями они станут. Детали уйдут в прошлое. Никто не станет их помнить. А история о подвиге останется.
— Но это не подвиг, — Крестовская упрямо стояла на своем.
— Я уже сказал: детали останутся в прошлом. Все остальное — не важно. Самое главное, что цель оказывается доступной, после того, как я расчистил путь.
— Это было связано с Антоном Кулешовым? — догадалась Зина. — Садовой мешал в связи с этим делом?
— Возможно, — Бершадов сурово сжал губы. — Скажем так: Садовой влез туда, куда ему не следовало лезть, и здорово мне мешал. Я принял решение прекратить его деятельность.
— А заодно прекратил деятельность очень многих людей, — не сдавалась Зина.
— Да, это так. К чему отрицать очевидное? Но это мелочи. Есть вещи более важные. И сейчас тебе лучше об этом не знать.
Зине очень хотелось возразить, что она и так знает достаточно много, а скоро совсем разберется в убийстве Кулешова, но она предпочла промолчать.
Бершадов между тем подошел к печке, открыл дверцу и принялся мешать пылающие дрова кочергой. От печки шло успокаивающее тепло — и оно было похоже на домашнее, способное обогреть не только тело, но и душу.
Зина молчала. Собственно, все было теперь ясно, и не о чем было говорить. Ее не покидало ощущение горечи, разлитое в воздухе. Но это было уже привычное ощущение, особенно в последние дни.