— Да. Аркадий на кладбище был не один, а вместе со своим бессменным ассистентом, Эдиком. Эдуардом Матвеевым. Он… был с ним неразлучен.
По интонации, с которой Вениамин это произнес, Крестовская все поняла. Это тоже как-то укладывалось в странную схему. Герман Мельк был извращенцем, а Панфилов, похоже…
— У них была связь, так? — спросила она в лоб Вениамина.
— Не вздумайте ничего писать об этом! — воскликнул он.
— Ни в коем случае, обещаю вам! Но я для себя разобраться хочу, что произошло. — Крестовская играла так, что поверить ей было невозможно.
— В общем… да. У Аркадия были особые наклонности. А этот Эдуард был намного моложе его. Кстати, Эдуарда нашли еще живым и отвезли в больницу. Он даже говорил.
— Что же он сказал?
— Бред нес какой-то. Что их убил ночной сторож. Но полиция проверила — никаких ночных сторожей на кладбище в ту ночь не было. И на теле Эдуарда были ножевые раны, а у брата — нет…
— Где похоронили брата?
— Его пока не похоронили. Насколько я знаю, тело до сих пор находится в морге. Нет у него никаких родственников. А я не захотел… этого… хоронить…
После таких откровений Вениамин скомкал беседу и выпроводил Зину из дома. Но она все равно ушла окрыленной. Любовник — ассистент. Непохороненное тело. Морг. Можно сказать, что ей повезло…
Глава 24
Звонок в дверь раздался на десять минут раньше условленного времени. Зина двигалась так медленно, словно у нее была сломан позвоночник. Идти не хотелось. Ноги стали деревянными. Ей бы сбежать отсюда через подземный люк! Пусть даже в катакомбы, все равно куда! Но нет. Нужно идти, если даже исчезнут последние силы.
Отмытые до блеска бокалы для вина стояли на столе. Их принес ей Бершадов. Где он взял эту красоту, Зина не знала, да и не хотела знать. Она всегда любила изящные, красивые вещи. Но смотреть на эти бокалы ей было невыносимо страшно. Сквозь призму тонкого стекла Зине чудилась смерть.
Бокалы наверняка были из какого-то богатого дома. Таились, наверное, там за стеклом, в ожидании редкого праздничного дня. Ждали, когда в семейном кругу их наполнят счастьем и радостью. В другое время Зина порадовалась бы им, но только не теперь. Теперь ей было страшно. Так и возвышались эти бокалы на столе — символом ее казни, которую невозможно ни отменить, ни смягчить…
Крестовская действовала дерзко. Снотворное было бесцветным и абсолютно без запаха. Поэтому она специально налила его в бокал как воду и просто поставила на стол с остальными столовыми приборами. И села ждать.
Утром позвонила из кафе. Сколько Зина себя помнила, хозяин никогда не разрешал пользоваться его телефоном. А тут: да прошу, да пожалуйста! Расшаркивался так, что было тошно смотреть. Она быстро зашла в кабинет и захлопнула дверь прямо перед его носом.
— Ты помнишь, что я тебя жду?
— Ну конечно. Это так замечательно! Я сегодня как раз взял выходной, — Генрих явно обрадовался ее звонку. — Я только на минутку заскочил в штаб. Ты просто чудом застала меня здесь!
— Я чувствовала, — Зине хотелось провалиться сквозь землю.
— Я так рад, что ты думаешь обо мне, правда, — в его голосе звучала такая неподдельная радость, что у Зины защемила душа.
Романтический ужин. Какая мука…
— Ты выглядишь мрачнее тучи, — сказал Михалыч, как только Зина вернулась в зал. — Что-то случилось?
— Случилось. — Она отвела глаза в сторону. — Война.
— Ты плохо себя чувствуешь? — встревожился Михалыч. — Уж слишком хмурый и бледный был у Зины вид.
— Плохо, — кивнула она, говоря правду.
Михалыч попытался ее отпустить домой, но Крестовская не ушла. Это напряжение — сидеть одной в ожидании в молчащих четырех стенах — было бы невыносимым.
Зина честно отбыла трудовую повинность — до самого конца рабочего дня. Прихватила кое-какую еду из кафе — это ей разрешалось. И около шести вечера пошла домой, стараясь идти осторожно, потому что было темно, а дорога была очень скользкой.
Дома Крестовская разложила принесенную еду по тарелкам: рыба под томатным соусом, гречневая каша, салат из мерзлой капусты, белый хлеб… Глядя со стороны, она не могла не признать для себя, что стол райский. Времени оставалось только на то, чтобы быстро надеть свое роскошное шелковое платье.
Условным стуком она постучала в крышку люка. Ей ответили. Значит, Бершадов был готов. Это не радовало, скорее, пугало, означая, что каждое ее слово будет под контролем. Едва Зина закончила одеваться, раздался звонок в дверь.
Генрих пришел на 10 минут раньше. В штатском он выглядел совершенно другим — более человечным, открытым, доступным. Зина привыкла видеть его именно таким. И от радости, сверкавшей в его глазах, у нее мучительно, щемяще сжалось сердце.