Это был древний инструмент, необыкновенно прочный, специально для проката, он звенел на каждой запятой. Отец неистово тренировался, сидя перед форточкой, с обеда до полуночи.
Моя мать, закончив мыть посуду, на минуту поднималась к себе и клала свою ногу на стул, она ставила себе компресс… Говорить она больше не могла, моему отцу это мешало… От жары можно было сдохнуть… Начало лета выдалось знойным.
* * *
Время для поиска работы было выбрано неудачно… Накануне мертвого сезона торговля почти прекратилась. Кое-что разузнали… Потолкались то там, то здесь… среди знакомых коммивояжеров… У тех на примете ничего подходящего не было. Начинать нужно было только после периода отпусков… даже в иностранных лавках.
В определенном смысле этот период бездействия был даже полезен, так как у меня совсем не было шмоток… и нужно было меня снарядить, прежде чем я опять приступлю к поискам работы… Но с гардеробом дело обстояло совсем плохо!.. На обувь и пальто я мог рассчитывать не раньше сентября!.. Я был очень рад этой отсрочке… я мог еще передохнуть перед тем, как продемонстрирую им свой английский!.. Стоит им узнать правду, как опять начнутся разборки… В конце концов, это произойдет немного позже!.. У меня осталась только одна рубашка… Я надел отцовскую… Мне купят пиджак и двое брюк сразу… Но только в следующем месяце… Сейчас на это не было средств… Их едва хватало на жратву… Платить надо было восьмого, а счет за газ запаздывал! И еще налоги! И машинка отца!.. Из этого было не выбраться!.. Всюду попадались предупреждения о налогах! Их находили на всей мебели, фиолетовые, красные или голубые!..
Отсрочку я все же получил! Не мог же я ходить к хозяевам в изношенном, залатанном, обтрепанном костюмчике, с рукавами до локтей… Это было невозможно! Особенно в магазинах модных товаров и розничной торговли, где все они одеваются франтами.
Мой отец так был поглощен дактилографическими упражнениями и своими тревогами о том, что его вышвырнут из «Коксинель», что даже за обедом не оставлял свои размышления! Я больше его не интересовал. У него была идея фикс о низменности моей натуры! Тупой неизлечимый кретин! Вот и все! Я не способен проникнуться тревогами и заботами возвышенных натур… Я был не из тех, для кого ужас ошибок как нож, вонзенный в живую плоть! Который с каждой минутой погружается в нее все больше! Ах! нет! нет! Разве я поворачивал нож в ране! Еще? Еще глубже? Ах! Еще чувствительнее!.. Я не вопил о пользе страданий! Нет! Разве я превратился в Пассаже в факира? навсегда?.. Так что же? Стать необычным? да! чудесным? Замечательным? Совершенным? О! да! И еще в тысячу раз более занудным и истощенным, маньяком!.. Вечный источник расходов и семейных несчастий!.. И хорошо! Пусть все перепутается! Ах! да, именно таким образом! Стать в сто тысяч раз более экономным! Оп! Ля-ля! Ничего подобного вы еще не видели! ни в Пассаже, ни в другом месте! В целом мире!.. Господи Боже мой! Чудеснейший ребенок! Превосходный сын! Феноменальный! Но что с меня возьмешь! У меня была гнусная натура… Этому не было оправданий!.. У меня не было ни грамма чести… Я насквозь прогнил! Отвратительный выродок! У меня не осталось ни нежности, ни будущего… Я закоснел, как бревно! Я был наглым развратником! Хуже коровьего навоза… Угрюмый, как сыч… От меня нельзя было ждать ничего хорошего! Я был исчадием ада. И я регулярно ел в полдень и вечером и даже пил кофе с молоком… Свой долг по отношению ко мне они выполнили! Я был их крестом на этой земле! Моя совесть уже никогда не проснется!.. У меня остались лишь одни инстинкты и ненасытная утроба, чтобы пожирать жалкий рацион и пожертвования семьи. В некотором смысле я был настоящий вампир… Это было очевидно…
* * *
В Пассаже Березина со времени моего отъезда на всех витринах произошли многочисленные перемены… Возобладал «Стиль модерн», лиловые и оранжевые цвета… Это была великая мода на садовые вьюнки и ирисы… все это вилось вдоль стен лепным и деревянным орнаментом… Открылось два парфюмерных магазина и один торгующий граммофонами… Всюду висели одинаковые фотографии… и у дверей театра «Светский чердак»… И за кулисами. Там все время звучала «Мисс Хэлиэтт», всегда с одним и тем же тенором Пикалюга… Это был пленительный голос, который праздновал свой триумф каждое воскресенье! В Нотр-Дам де Виктуар для всех поклонниц… О нем говорили круглый год во всех лавках Пассажа, особенно о «Рождестве», которое этот Пикалюга ставил на Новый год!.. С каждым годом все более ошеломляющее, отточенное и сверхъестественное…
Намечалось проведение электричества во все лавки Пассажа! Тогда можно было бы убрать газ, который шел с четырех часов вечера, через все 325 конфорок, и который так сильно вонял в нашем и без того спертом воздухе, что некоторым дамам к семи часам становилось от этого плохо… (Прибавьте к этому запах собачек, которых становилось все больше и больше…) Поговаривали, что нас собираются полностью разрушить! Демонтировать всю галерею! Взорвать большую стеклянную крышу! да! И проложить улицу шириной в 25 метров через то самое место, где мы жили… Ах! Но это было несерьезно, скорее всего, выдумки доведенных до отчаяния нищих!.. Все находились под угрозой нищеты! Всегда, и с этим ничего нельзя было поделать! Точка!.. Таков закон выжившего!..
Следовало иметь в виду, что время от времени в этих слабых головенках начинались небольшие брожения, чаще всего во время отпусков… Это напоминало пузыри, лопавшиеся на поверхности… перед грозами в сентябре… Тогда и начали распространяться сплетни и всевозможные бредни, все грезили об успехе, о великолепных авантюрных сделках… В своих галлюцинациях они видели, как их экспроприируют, как их преследует Государство! Пыхтя от обжорства, они целыми часами зевали и морочили себе голову… обычно такие бледные, они становились багрово-красными…