Поставив тарелки в посудомоечную машину и выбросив мусор в контейнер у дома, я сел в кресло у окна, из которого открывался вид на огни Лос-Анджелеса. И все вернулось ко мне, как и возвращалось каждый вечер почти два года. Вновь я оказался на корме китайской джонки в Сингапурской бухте, и Анджело Сачетти завис над водой, держась за линь одной рукой, в другой сжимая абордажную саблю. Я нанес удар, многократно отрепетированный ранее, но Сачетти не парировал его, и я почувствовал, как моя сабля режет линь. А потом Сачетти полетел в воду, лицом вверх, и я увидел, как он подмигнул мне левым глазом.
Галлюцинация или что-то иное, возникала каждый вечер, когда спускались сумерки, и сопровождалась судорогами и холодным потом, который пропитывал всю одежду. Этого никогда не случалось, когда я вел машину или шел пешком — только когда я спокойно сидел или лежал. И продолжалось от сорока пяти секунд до минуты.
В тот вечер я прошел через все это, наверное, в семисотый раз. Впервые такое случилось после возвращения в Штаты, когда я начал работать в другом фильме. В критический момент я окаменел и передо мной появился Анджело Сачетти, падающий и падающий, как в замедленной съемке, заговорщицки подмигивая мне. Я попытался сняться еще в двух фильмах, но видение повторялось, и я прекратил новые попытки. Впрочем, известие о том, что я застываю в ходе съемок, быстренько распространилось по студиям и вскоре телефон перестал звонить, а мой агент, если я хотел поговорить с ним, постоянно оказывался на совещании. Потом я вообще перестал звонить ему, а он, похоже, и не возражал.
Я сорок раз просмотрел пленку, запечатлевшую падение Сачетти. Девять месяцев ходил к психоаналитику. Ничего не помогало. Сачетти падал и подмигивал мне каждый вечер.
Моего психоаналитика, доктора Мелвина Фишера, не слишком удивили мои, как он их называл, повторяющиеся галлюцинации.
— Они встречаются достаточно редко, но не представляют собой чего-то исключительного. Они исчезают, когда пациент больше не нуждается в них как в адаптационном механизме для обеспечения собственного благополучия.
— То есть они ничуть не опаснее сильной простуды? — спросил я.
— Ну, не совсем. У человека, который галлюцинирует так же, как вы, подавлен самый примитивный уровень восприятия. Фрейд как-то сказал, что галлюцинация — результат непосредственной передачи информации от подсознания к органам восприятия. То, что происходит с вами. Когда вы решите, что вам это не нужно, они прекратятся.
— Они мне не нужны.
Доктор посмотрел на меня грустными черными глазами и улыбнулся.
— Вы уверены?
— Абсолютно.
Он покачал головой.
— Сейчас идите и возвращайтесь только, когда действительно будете готовы избавиться от них.
Я к нему не вернулся, и галлюцинации продолжались. Судороги не усиливались, но и не ослабевали, поэтому в тот вечер, когда все закончилось, я налил себе бренди и открыл роман о тридцативосьмилетнем сотруднике рекламного агентства, который внезапно решил оставить жену и троих детей и отправился в Мексику, чтобы найти свое истинное «я». К полуночи он еще продолжал розыски, но я уже потерял к ним всякий интерес. И лег спать.
Часы на столике у кровати показывали три утра, когда меня разбудил телефонный звонок. Звонил Триплет, и по его отрывистому тону я понял, что он очень расстроен.
— Извини, что разбудил, но я в «Маунт Синай».
— С тобой что-то случилось? — спросил я.
— Нет. Несчастье с Сиднеем. С ним сейчас врач.
— Что с ним?
— Ваши друзья. Они сломали ему руки.
— Как?
— Раздробили их, захлопнув дверцу автомобиля.
— О боже!
— Каждую руку в двух местах.
— Я сейчас приеду. Как он?
— Они надеются, что руки удастся спасти.