– Годится, – ответил не по правилам Уваров. – Мы сейчас куда после Театральной?
– Ты езжай к себе в участок, там уже должны быть первые данные насчет извозчиков. А я поеду в центральное управление, опрашивать агентов и составлять рапорт. Затягивать нельзя, подозрительно будет. Надеюсь, с извозчиками что-нибудь выйдет. И завтра же начнем опрос родственников.
Тем временем пролетка доехала до Театральной площади. Сыщики взяли под руки все еще лежащего в обмороке профессора и понесли к дверям. Путь им преградил внушительного вида швейцар, решительно заявивший, что пьяным сюда никак нельзя – не пивная и не бардак, все-таки, а приличный дом. Ни удостоверение сыщика сыскной полиции, ни даже мундир статского советника – а на гражданской службе это почти что генерал – на Цербера в ливрее не действовали.
– Он тут живет, – наконец догадался сказать Владимир Алексеевич и поднял за волосы голову тенора. – Музыкант, профессор Каменев. Плохо ему!
– Батюшки, Николай Константинович! – вскинул руки швейцар и невольно исковеркал фамилию прославленного итальянского певца. – Кальцорали наш! Что сразу-то не сказали? Пожалуйте, на третий этаж налево. Ай-ай-ай…
Высокого и худого тенора – с таким сложением ему надо было идти в басы и петь Базилио – без труда дотащили до двери, Антон Карлович нажал на кнопку звонка. Дверь открыла молодая женщина лет тридцати с длинными огненно-рыжими волосами.
– Здравствуйте, Варвара Георгиевна… – извиняющимся тоном начал статский советник, не очень понимая, что надо говорить. – Принимайте супруга… Вот.
Она бросила чуть надменный взгляд на сыщика – так местная прима смотрит на талантливого гастролера. «Прошу вас, господа, – сказала она шелковым – то есть красивым, мягким, но холодноватым голосом. – Что случилось? В его любимом “Роберте” кто-то сфальшивил?»
Тенора положили на кровать, где он, не приходя в сознание, уснул. Перебивая друг друга, Уваров с Филимоновым объяснили ситуацию во всех деталях, за теми только исключениями, что составляли тайну следствия.
– Выходит, завтра на дачу он поехать не сможет, – задумалась супруга, перелистывая календарь. На его листах попеременно возникали то каллиграфия с обилием росчерков и петель, то непонятный набор символов, за который не взялись бы все криптографы Генерального штаба. – Придется звонить хозяйке, завтра я не могу – «Трубадур» по расписанию.
Антон Карлович попытался возразить: почему же Николай не сможет? Обычный обморок, ничего серьезного. Отоспится – и завтра будет на ногах.
Варя со знанием дела ответила: «Вы моего супруга знаете, он человек увлекающийся. Если он завтра будет на ногах, то только у вас в управлении – будет решать эту вашу головоломку».
– Вообще-то там двое убитых. Вряд ли это можно назвать головоломкой, – возразил Уваров.
– Справедливая мысль, – согласилась супруга. – Для кого угодно справедливая – но не для него. Для него несправедливость – это как диссонанс: непременно надо разрешить. Вы же знаете Николая, Антон Карлович. Если он вздумал помочь, то как бульдог не отцепится. Помните, в его светлую голову пришла мысль найти рукописи Бортнянского по архивам? Говорили, что их нет, что пропали, сгорели – а он? Просматривал опись за описью, в неразобранных фондах копался, в трех хранилищах побывал – и нашел ведь. Не удивляйтесь, если и убийцу найдет…
На этом аудиенция была окончена. Все протокольные вопросы были решены, а бесчувственное тело сыщики передали жене на ответственное хранение. Супруга перелистнула пару листов в настенном блокноте, подняла с «кофемолки» трубку – все верно: так называли телефонный аппарат в форме цилиндра с ручкой – и попросила 20–20. Корделия Михайловна была не в восторге, что это барахло придется держать еще неделю, но вспомнила просьбу полиции и смилостивилась.
Сыщики в свою очередь попрощались с Варварой Георгиевной и вернулись в пролетку.
– Снежная королева какая-то, – заметил Уваров. – Только волосы подвели.
– В смысле? – Филимонов не сразу понял собеседника.
– Ей полиция привела мужа без чувств, а она даже бровью не повела. Не мое это дело, конечно, но, кажется, она его не очень-то любит.
– Ошибаешься, Володь – очень любит. И он ее. Только у них это как-то странно, не понимаю я этого. Казалось бы, он – тенор, романтический герой. Вертер – как у Гёте. Она – меццо, как Лотта у того же самого Гёте. Должны быть бурные объяснения, обнимания, поцелуи – а их нет. И не было никогда, насколько знаю… Впрочем, это действительно не наше дело. Тебе где остановить?