В этот момент в открытой двери снова появился дежурный и сообщил, что обработана половина показаний извозчиков.
– Что там? Какие данные? – чуть ли не подпрыгнув со стула, спросил Уваров.
– Ничего нет, – пожал плечами дежурный. Никто ничего не видел, никто никого не возил.
– Врут, мерзавцы! – рявкнул следователь.
– Может, что и врут. А может, что нет. Через пару часов закончим, посмотрим, что сказали остальные.
Дежурный собрался уходить, но, повернувшись, столкнулся со статским советником. Он оправдательно залепетал что-то, но Филимонов только махнул рукой: «Ступай-ступай, займись делом». Тот рысью улетел за свою конторку и не подавал виду.
– Доброе утро, Володя! Ожил? – усмехнулся Антон Карлович и только теперь заметил повернувшегося на голос Каменева. – Ну я же говорил, что утром ты будешь здесь. По поводу убийства, Николай Константинович? Наверняка какие-то идеи?
Попеременно перебивая и дополняя друг друга, Уваров и Каменев рассказали все, что произошло за это утро. «Ладно, – уже не очень довольно заметил Филимонов. – Насчет извозчиков будем ждать оставшиеся рапорты. А теперь поедемте к родственникам убитых. Посмотрим, что они скажут. Николай, вы с нами?»
– Разумеется! – почти взвизгнул от нетерпения профессор. – Я же консультант у вас по этому делу.
Конечно, профессор лукавил. Ему дела не было до того, что он консультирует полицию, и даже то, что он был одно время главным подозреваемым, казалось неважным – одна только загадка беспокоила его. Впрочем, обостренное чувство справедливости уравновешивало абсолютно аморальное стремление разгадать головоломку, предметом которой выступали жизни – желание наказать того, кто прервал их, навязчивой субдоминантой играло в его голове.
– А ваши агенты? – они что-нибудь интересное сообщили? – спросил по дороге Уваров статского советника.
– Так… – махнул рукой Филимонов. – Ничего интересного. Позавчера вечером были в опере вместе. С ними сидели еще двое – Виктор, двоюродный брат Васильевского, и Михаил Званцев – брат Алексея…
– У нас, в Мариинке? – немедленно вмешался Каменев.
– Да… Но они разъехались, есть тут смысл копать? Не знаю.
– Опросить точно не помешает, – заметил Уваров. – А известно, куда они поехали после спектакля?
– Нет, вахтер не видел, на швейцара никакой надежды. Остается надежда на кучеров. Званцевы ушли после второго антракта, и куда направились…
– Стойте! – гаркнул тенор, и послушный кучер остановил пролетку. – Нет-нет, я не вам. Прошу вас, езжайте… Подождите-подождите, что вы такое говорите? Этого быть не может! Такого не может быть!
Оба сыщика, которым по ушам ударил плотный и звонкий голос профессора, обернулись, не понимая, что могло вызвать такую реакцию. Сами они говорили о свидетелях совершенно спокойно и не находили ничего странного, а уж тем более – подозрительного.
– Николай, что вообще происходит – ты что взбесился? С чего такие крики?
– То, что сказали ваши агенты, невозможно в принципе. Позавчера вечером у нас шли «Гугеноты», Рауля пел Мазини, Валентину – Мей-Фигнер, а Маргариту – Нравина, – закончил он предложение. Пояснений не последовало.
– Прекрасно, – пожал плечами Уваров. – Что это значит и кто эти люди? В двух словах.
Последнее замечание было очень кстати: Николай Константинович успел набрать в тренированные легкие воздуха, чтобы прочитать полноценную лекцию на два часа. Услышав, что надо быть кратким, он печально выдохнул и в двух предложениях объяснил ситуацию. Выяснилось, что эти люди – лучшие исполнители «Гугенотов» в столице, а, может, что и во всей Европе.
– Николай, понятнее не стало. Что с того, что они лучшие исполнители? – все еще ничего не понимая, спросил статский советник. – Наши убиенные послушали любимые отрывки, потом поехали… куда-нибудь. Вернемся после опроса свидетелей – как раз данные от извозчиков будут, узнаем.
– Нет, вы не понимаете! – крутил тенор все ту же пластинку… Вернее сказать, поскольку пластинки тогда еще не были в ходу, он крутил все тот же фонографический валик. – У нас после второго антракта в «Гугенотах» идет четвертый акт и здорово сокращенный пятый. Терпеть не могу сокращения, но…
– Короче можешь?
– Не могу, – моментально ответил он. – Смотрите сами – у нас ввели из-за этих сокращений странную разбивку антрактов. Первый идет после увертюры и первых двух актов – это час двадцать. Потом идет третий акт – сорок минут, а дальше снова антракт. Четвертый акт длится сорок минут, а эти несчастные обрезки, которые остались от пятого акта, уместили в двадцать. При мне, между прочим, такого не было! – пятый акт играли нормально, с балетной сценой…