Сегодня мы должны были проходить с вами историю «Севильского цирюльника». Точнее сказать, оперу Россини с таким названием, поскольку этот сюжет неоднократно ложился в основу музыкальных комедий. Паизиелло, Россини и даль’Арджине – вот три композитора, которых можно выделить особенно, все они написали своего Il barbiere di Siviglia. Первого из них почти не вспоминают, третий – совершенно забыт. Второй же блистает ярчайшей звездой в истории музыки и представляет собой, возможно, величайшую комическую оперу из всех, которые были написаны. Рассматривать шедевр Россини мы с вами сегодня не можем – и о причинах этого вы знаете несравнимо больше меня. Но также вы знаете, что всякий баритон поет каватину Фигаро, каждый лирический тенор имеет в репертуаре Альмавиву, и нет такого колоратурного сопрано, которая не пела бы Розину.
Вы вольны объявлять забастовку или даже не посещать наши занятия – в этом никто не может вам помешать. Однако довожу до вашего сведения, что забастовка – не повод на экзамене отказаться отвечать по билету. Поэтому прошу вас пройти самостоятельно эту тему по следующим учебным пособиям…
Он перечислил десяток книг, отметил, что клавир желательно, а либретто просто необходимо знать наизусть и, слегка кивнув на прощание, вышел из класса. Он направился в Мариинский театр, где должна была закончиться утренняя репетиция. Впрочем, музыкальная составляющая его заботила мало, что казалось невероятным.
Над красными кирпичами фабричных зданий напряженно зависла грозовая туча. Шли секунды, складывались в летящие одну за другой минуты, туча уверенно шла к центру, а ливня все не было. Где-то вдалеке тусклым светом пробежала молния и едва слышным ударом литавр долетел гром. Столичные дамы, вышедшие на променад с зонтами от солнца, поспешили домой. Не обращая внимания ни на спешащих домой пешеходов, ни даже на частые вспышки молний, Каменев шел в Мариинский театр на встречу. «Надеюсь, хотя бы они не бастуют…» – пронеслось у него в голове.
Ему повезло и не повезло одновременно: утренняя репетиция была в самом разгаре, но час или чуть больше пришлось выслушивать то, что автор представил в дирекцию как «музыку». Наконец в третьем акте главного героя убили («и поделом ему – с таким-то голосом», подумал Каменев), а сопрано отравилась, не в силах вынести последней ноты тенора. Прозвучал финальный аккорд, и господа артисты стали медленно расходиться. Поскольку репетировали какую-то третьесортную ерунду, лучшие моменты не повторяли – за их отсутствием.
Каменев отправился в грим-уборную к той звезде, которую только называешь по имени, а собеседник подхватывает фамилию. Это не те нынешние звезды, чьи имена произносишь, а потом долго объясняешь, кто это такие и чем они изволят заниматься. Также она не была яркой кометой, которая сверкает сезон-другой, а потом столь же быстро угасает. Нет, это была звезда вековая, путеводная звезда для многих начинающих певцов.
Николай Константинович постучал в дверь и, не дожидаясь ответа, вошел.
– Нет, я слишком устала от восторгов, не сегодня, – прозвучало очаровательное, но действительно уставшее сопрано, даже не повернувшись на звук. – К тому же партия так неудобно написана…
– «Не откажите инвалиду – хочу я испытать, что скажет мне судьба…» – изображая скрипучий голос, процитировал тенор.
– Коля, как хорошо, что ты зашел! – теперь она быстро повернулась и бросилась к нему. Тот обнял и поцеловал ее в щеку: «Здравствуй, Женя».
Это была знаменитая красавица Евгения Нравина – обладательница великолепного серебристого голоса, по праву считавшаяся первым сопрано Мариинского театра с самого дня своего дебюта.
– Ты слышал, в какой пошлости приходится иногда выступать? Тенора закололи кинжалом, а его возлюбленная немедленно после этого травится. Это сто раз уже написано. Если бы это был Доницетти или Верди – другое дело. А тут какой-то очередной граф решил, что у него большой талант и протолкнул свое сочинение на императорскую оперу.
– А из приличного что-нибудь будет? – поинтересовался Каменев.
– Готовим «Ночь перед Рождеством» Римского-Корсакова. Я пою Оксану. Вообще, Николай! – почему ты так редко приходишь?
– Женя – ты же знаешь: у меня сердце, петь я много не могу. И потом, я преподаю в консерватории, частные уроки…
– И Вагнер… – закончила она.
– И Вагнер, – подтвердил Каменев.
– И сейчас пришел не просто так?
– Не просто… Помнишь, наверное, в пятницу шли «Гугеноты»?
– Каждый спектакль с Мазини – он незабываем, – ответила Нравина.