Итак, доводы весьма сомнительны. Теперь обратимся к тому, что подтверждает мою версию. Положение тел – раз. Один человек не может одновременно стрелять с противоположных сторон. Порох на руках убитых, следовательно, самооборона – два. Характер убийства Михаила Званцева – три. Само место совершения двойного убийства – четыре. О том, что наш мифический маньяк убил старого князя, мы знаем из одного-единственного источника информации. А источник-то сомнительный – то самое письмо.
Но хорошо, допустим на минуту, что это действительно убийство. Каким образом в таком случае оно совершено? В бутылке портвейна следов дигиталиса нет, судя по заключению Ивана Ароновича. В теле есть, в портвейне и в бокале нет… Значит, выпил сам. И самое главное: решительно все аргументы в пользу маньяка-одиночки расплывчаты, весьма условны и, что важно, не бесспорны. Прислали письмо – ну и что же с того? Бандиты писем не пишут?
В тот момент, когда Филимонов поднялся, чтобы заявить о своем решении – а решение всякому здравомыслящему человеку было понятно – в коридоре раздался телефонный звонок.
– В общем… – проговорил статский советник. – В общем, если оценить аргументы «за» и против»… В общем, направление дела таково… Да черт возьми! Поднимите уже трубку, сосредоточиться невозможно.
Уваров выпорхнул из кабинета, преисполненный желания побыстрее сказать, чтобы перезвонили, а не мешали в тот момент, когда решается судьба уголовного расследования. Минуту спустя он вернулся в кабинет в таком виде, словно потерял голос во время выступления в Ковент-Гардене. Глаза его смотрели – нет, не в пустоту: они, скорее, никуда не смотрели, и хотя посылали электрические сигналы в мозг, тот не преобразовывал их в картинку. Тенору стало ясно, что что-то произошло, но Антон Карлович продолжал стоять и смотреть в свои записи:
– Направление нашего дела таково, – продолжил он свой спич, – что расследование по этим четырем смертям…
– Пяти, – проговорил Уваров. – Званцев скончался. Петр Казимирович.
Глава 16
– Убит? – грозно спросил Филимонов.
– Пока непонятно, я тут же отправил Ивана Ароновича. По телефону звонила вдова Михаила, сказала, что обнаружила тело.
– Эльза?
– Да, говорит, что она со слугами обнаружила тело в кабинете, когда якобы пришла пожелать спокойной ночи после ужина. Старик отказался завтракать и не спускался в столовую весь день, поэтому…
– Решила проверить, здоров ли он?
– Этого не говорила, но очевидно, что так.
– Снова банда? – встрял в разговор Каменев, всячески придавая звучанию голоса ноту самодовольного сарказма. – До княжеских спален добрались?
– Николай, знаешь что… – прервал его статский советник. – Это не доказательство твоей версии, и уж тем более не опровержение версии Владимира Алексеевича. Старик мог помереть просто так, от застарелой болезни сердца.
– Мрут, ваше высокородие, чересчур обильно, не находите? – перешел на иронию тенор.
Статский советник не стал отвечать, а только дважды махнул рукой: один раз в сторону Каменева – хватит паясничать, второй раз – поворотившись к Уварову: собирайся, надо обследовать место.
– Николай, поедешь с нами?
– Куда? – переспросил он. – А, на квартиру Званцева? Нет, не поеду. Полагаю, направление дела вполне определено, мне там делать нечего. К тому же у меня есть своя версия, тут я ничего нового не узнаю.
Последнее заявление прозвучало так, словно капризный ребенок отказался от конфет потому только, что ему перед этим не купили игрушку. Казалось бы: если уж ввязался в расследование, так будь любезен – доведи до конца: такая позиция обычно нравится мужчинам.
Прекрасная половина человечества часто придерживается иной, хотя столь же логичной и обоснованной позиции: если не понравилось сразу, не надо себя мучить и продолжать до победного. Лучше уж тогда бросить все к чертям и заняться чем другим, благо вариантов много.
В подтверждение тезиса, что род человеческий делится на мужчин, женщин и теноров, профессор Каменев выбрал сейчас совершенно абсурдный способ участвовать в уголовном расследовании: что нравится – принимаю участие, что не нравится – туда не поеду. Он достал из кармана золотые часы, которые показывали ровно пять вечера: «А у Званцевых рано ужинают…»