– Варя, можно ли убивать убийцу? – неожиданно даже для самого себя без прелюдий спросил профессор.
Меццо-сопрано, сидевшая за столом и что-то писавшая, едва не поставила кляксу. Подняв голову, она хотела что-то спросить и даже открыла рот – но так и не сказала ни слова. Оставшийся беззвучным вопрос повис в воздухе.
– Если человек лишает жизни другого, ставит ли он себя вне закона? Может ли его убить первый встречный? Или это возможно только по приговору суда? А если так – становятся ли следователь, прокурор, судья и палач такими же людьми вне закона?
Варвара Георгиевна продолжала молчать, а тенор, остекленело глядя в окно, продолжил этот странный монолог.
– Во все времена тот закон считается совершеннее, который отделяет друг от друга четырех действующих субъектов – ищущих виновного, доказывающих его вину, выносящих приговор и приводящих его в исполнение. Четыре степени защиты, которые должны оберегать невиновного от ошибки. Но благодаря этой самой защите порой невозможно покарать виновного. В этом деле…
– Полиция нашла убийцу?
– Полиция продолжает за каким-то бесом искать извозчика, эту мифическую банду разбойников и третье тело, которое таинственным образом улетело как мысль на золотых крыльях. А убийцу нашел я.
Глаза супруги блеснули огнем – то ли от желания первой узнать имя преступника, то ли от гордости за мужа, который в одиночку обошел весь столичный полицейский департамент.
– И ты уверен?
– На 99 из 100. Мы столкнулись тут с убийством исключительным – я о первом, разумеется: оставшиеся были лишь следствием первого и не отличаются ни блеском, ни чем-то выдающимся – если об убийстве вообще можно так говорить. А первое да – оно редкостное по изобретательности, хотя основная его идея чрезвычайно проста, почти примитивна. Но что мы начали делать? – добавлять слой за слоем факты, гипотезы, свидетельства, версии – и его суть скрылась за пеленой. А нужно только вернуться к самому началу…
– Но у тебя есть сомнения, – продолжала она. 99 процентов – это все еще не 100, хотя и очень близко. Можно ли как-то проверить этот единственный случай?
Каменев покачал головой: дело представлялось ему не столько запутанным, сколько хорошо провернутым. Прямых доказательств не было ни у него, ни у полиции, которая и вовсе шла, как он полагал, в ошибочном направлении.
– Николай, смотри: есть несколько способов что-то доказать. Можно предъявить какой-то набор фактов и выводов на их основе, которые составят достаточное основание. Так чаще всего и работает полиция: они ищут доказательства виновности. И никто не ищет доказательства невиновности – ведь если не виновны все, кроме одного, он один и останется преступником.
Профессор снова покачал головой – и был совершенно прав. Если бы события происходили в запертой комнате или на отдаленном острове, куда не может пробраться посторонний, этот метод сработал бы идеально. Но в миллионном Петербурге сужать круг подозреваемых таким образом совершенно невозможно.
– Тогда остается третий метод: можно ли как-то вынудить убийцу признаться?
– Нет, не думаю… Мы имеем дело с преступником умным, который не склонен изливать кому-то душу. В том-то и проблема, что… – он на секунду замолчал. – К тому же, есть риск… Мой первый вопрос не просто так прозвучал.
– Ты хочешь его убить?
– Нет, – покачал головой профессор.
– Тогда в чем же дело?
– Дело? Дело в том, что у нас пять смертей. Из них четыре – я уверен – являются насильственными. Но если я завтра заговорю, я смогу доказать виновность убийцы – и тогда может случиться еще одна смерть. Ее виновником стану я.
– Тебя привлекут к суду?
– Нет, я никого не буду убивать. Но первопричиной этого может стать мой рассказ. За это не сажают, из-за этого только не спят по ночам. Могу ли я так поступить?
– А если не заговоришь?
– Тогда не произойдет ничего. Наш убийца избежит наказания, но нового преступления получится избежать.
– А наш убийца будет продолжать убивать? Если да, то надо…
– Нет, – ответил Николай. – Убийств больше не будет. Разве что убийца сочтет, что ему угрожает опасность.