Борис насторожился. Но Келсиос не собирался молчать или щадить, напряжение целого дня давало себя знать. Неспешный ритм, навязанный людьми не позволявший движения, заставил вампира внести смятение в их души. Келсиос не сомневался, Ванда всё понимает и не обижается, она и сама скучала.
– Да это мой мир и ваш тоже. А вот Ванда в нём не выживет, в нём ей невероятно тяжело и некомфортно, так жила и ваша мама, – напомнил Келсиос Борису его же мысли во время косьбы двора.
– Странно. Моя мать всегда ненавидела это место. А я ни понимал, за что, объяснение всегда лежало на поверхности, – согласился с будущим зятем тесть.
Борис внимательно посмотрел на Ванду. Более нелепого сочетания, чем эта реальность и его дочь нельзя было придумать.
«Я никогда не упоминал, о матери, а Ванда бабушку почти не знала. Откуда информация?»
Подумал Борис, возрастных различий между ним и вампиром почти не было, но они откуда-то появились в пользу будущего мужа Ванды, возникла потребность говорить с Келсиосом, ему показалось, этот странный страшный непонятный мужчина, выбранный дочерью в мужья, сможет рассказать ему все, недосказанное его матерью, он спросит, а Келсиос ответит. Бориса окутал какой-то неведомый и очень приятный аромат, исходивший от его дочери. Он не знал, что это, но запах показался ему знакомым. Келсиос улыбнулся, в ответ на его мысли, так Тарья попыталась оградиться Ванду от внешнего мира. Впервые за время знакомства Борис посмотрел в глаза Келсиоса. Насколько возможно, вампир убрал агрессию и жажду, но Борис не выдержал его взгляда и дольше десяти секунд.
– Папа, а когда умерла бабушка? Я совсем не помню похорон? Когда все случилось? Так информация к сведенью, я приезжала сюда всего пару раз. Помню вот эту печь и речку. Мы там гуляли с мамой, она заплетала мне волосы в косу, – вспомнила девушка.
– Через полгода после первой операции, она как-то сникла, сказала, будет ждать тебя там, и тихо умерла. Я похоронил её почти сам, даже расстроиться, как следует не смог. Думал только о тебе, – вспомнил Борис неприятные и горестные моменты из своего прошлого.
– Какая операция? – машинально спросил Келсиос, скорее, чтобы поддержать беседу.
– Первая, потом была вторая, и третья три года назад, а от четвертой дочь отказывается, не так категорично, последнее время, но согласие ни разу не прозвучало. А разве Ванда тебе не говорила, у неё больное сердце. Я думал, ты знаешь? – удивился Борис.
Ванда посмотрела на отца, перевела взгляд на Келсиоса, мужчины угрюмо молчали. Карина перестала дышать. Первой заговорила Ванда.
– Папа, не расстраивайся, с моей стороны конечно глупость скрывать. Когда-нибудь пришлось бы рассказывать. Так даже проще для меня, – добавила Ванда.
– Ванда, он почти месяц провёл в клинике, три у нас дома, и его отец знал наверняка, ты же принимаешь препараты по его назначению, и вообще, куда Келсиос смотрел, невозможно не увидеть? – Борис исчерпал аргументы для оправдания.
– Тебе стоило бы больше мне доверять, мы до натурализма ещё не дошли, – Ванда нервно улыбнулась и договорила, – Фоас спросил тоже самое, и примерно такими же словами.
Борис, испугавшись, что невольно неосознанно вмешался в игру дочери, отметил с каким хладнокровием, они оба восприняли информацию. Оправдываться, пытаться что-то выяснить, немедленно закрывшись в комнате, не собирался никто, они даже не пошевелились. Келсиос молчал.
В глазах вампира разгорался чёрный огонь. Такой огонь Ванда видела в первый день, Борис и Карина увидеть чёрный огонь, естественно, не могли.
– Сейчас все более или менее нормально. Если бы Ванда согласилась на операцию. Могло бы быть лучше, – продолжил Борис беседу, не замечая нависшего ужаса.
– Папа этот вопрос не обсуждается. Могло бы, – зло оборвала его Ванда.
– Почему? С божьей помощью… – Борис оборвал сам себя, и не понял почему.
– А ваша семья верующая? – спросил Келсиос, чтобы как-то остановить завуалированные уговоры Бориса, попытку повлиять на решение дочери, перетянув его на свою сторону, и как-то успокоиться самому.
Борис начал искать поддержку в лице Келсиоса, как у человека достойного и сильного, приглашая его в помощники. Борис не понимал, их необходимо оставить одних, но он так долго тащил эти неподъемные корзины в одиночку, что кроме себя не замечал никого и ничего.