«Странно, разве высший вампир может быть так очевидно несчастлив? Плевать на Шеркаю и на Клио, мне нужна помощь!»
Подумала Ванда, отправив в пространство очередную просьбу о помощи, усталость нарастала и наслаивалась, до сегодняшнего вечера, она бы не применяла таких определений к усталости, сейчас усталость становилась все невыносимее. Ещё нарастала агрессия и Ванда не находила причину нежелания остановить её, а наоборот нагнеталась, вовлекая в войну, все новые действующие лица. Такое знание оказалось недоступным. Приходилось оперировать, доступными знаниями и опираться на видимые проявления.
Холайе коротко взглянул на Келсиоса, его усмешка превратилась в сумрачное выражение.
Шеркая обернулась к Келсиосу и с блаженной улыбкой двинулась в его сторону, чёрный огонь пылал в глазах красивой женщины.
Келсиос спокойно шёл прямо на неё. Фоас положил руку на плечо Ванде, ощутил энергию Холайе, немедленно убрал руку и подумал:
«Невероятная невообразимая игра, бедный Холайе, он и сам не понял, какой процесс запустил. Но сейчас пока неосознанно, он помогает мне».
– Холайе, отзови жену, они перейдут в рукопашную, я знаю, с какой болью живёт он, ему безразличные её ухищрения, тут я в первых рядах, – тихо сказала Ванда.
Древний вампир не верил словам девушки, отпечаток, оставленный её рукой, жег его сердце, но он упорно искал другие более мощные и веские доказательства. И он их получил. Келсиос не упал, корчась от боли, и не попросил Шеркаю остановиться.
– Слабовато, у Ванды хватка мощнее с ней я давно живу, ощущая боль перерождения. Предложи что-то посильнее. Холайе есть боль посильнее боли перерождения, давно интересуюсь? Я знаю, ты неохотно делишься знаниями, но взамен на то, что я тебе показал, я же мог лечь на пол и изобразить муки ада, – спокойно торговался Келсиос, не сводя взгляда с Шеркаи, на самом деле он отслеживал, не бросится ли она на Ванду.
– Ты, правда, не соврал, хотя мог. Отвечаю. Сильнее нет – такая боль предел. Но страшнее боли бессилие – это бонус, – весело поделился знаниями древний вампир, вспомнив как удерживала его руку девушка, он не чувствовал её веса, не находя способа освободиться от её невесомого прикосновения.
Древний вампир, не удержался и прикоснулся к отпечатку на руке.
– Шеркая, – отозвал её Холайе спокойным голосом.
Шеркая направила улыбку в сторону Ванды. Все замерли, когда Ванда даже не обратила внимания на её пристальный взгляд.
Реакция Келсиоса оказалась мгновенной. Волна энергетического потока отшвырнула в сторону Шеркаю, та взвыла и упала на пол. И с каменным звуком понеслась по мраморному полу, глаза Шеркаи не выражали ничего, потом она их закрыла. На всё ушла доля секунды, жена древнего вампира поднялась, окинув всех непонимающим взглядом, в нём застыл немой вопрос.
«Что он со мной сделал?»
Все замерли. Так биться не умел никто. Для принятия решения требовалось время.
Пространство огромного зала огласил задорный смех Холайе. Смех без радости, но и без замешательства.
– Это замечательно! Фоас я таки не зря поднялся и растряс свои архи древние кости. Келсиос не поверишь, я давно хотел наподдать этой зажравшейся твари. Последнее время она стала слишком требовательной. То ей китайцы не нравятся, то корейцы! Восторг, – искренность мелькнула как тень, Холайе отвлекал всех спектаклем и мучительно думал, чтобы предпринять дальше.
Доступ к его мыслям получить невозможно, умея читать чужие мысли, он всегда блокировал свои. За исключение секундного замешательства под воздействием Ванды.
– По всему это Келсиос. Я не ошибся. Девочка ерунда игрушка. Конечно, при таком таланте можно разрешить и нескольких девочек. Фоас я тебя понимаю, – восхитился Холайе.
– Не расстраивайся, дорогая, – сказал Холайе успокаивающим тоном, перемещаясь и кладя руку на плечо Шеркаи. – Я не хотел тебя унизить, кто знал…, у них тут талант на таланте. Сам виноват пустил на самотек жизнь в их семейке, а они ничего так, оперились.
Единственный среди всех Омерайе знал, насколько искренен брат, говоря о ненависти к Шеркаи, он не озвучил имя Клио, её Холайе ненавидел не меньше. Древний вампир принял дар ненависти, сначала создав одну жену, а затем другую. Холайе и Омерайе столетия создавали иллюзию, что это их совместные жены. Омерайе жил моральным евнухом, как Агостон, так и Клеф ничего не испытывали и не нуждались в любви, а тем более в сексе. Холайе иногда делился с братом мыслями, по поводу проклятья, в лице двух обворожительных женщин, полностью подвластных его воле и желанию. А желание накрывало его невыносимой болью, требующей утоления, как собственно и его жен.