Подумал высший вампир, он согласился играть, но по правилам, игра без правил вышибала его из колеи. Желание полного обладания накрывало ледяной волной.
«Добровольный переход. Как же легко. И все станет на свои места. Пропишу новые правила, запрещающие думать в этом направлении, и двинемся в Румынию на новое место жительства. А она боится, от такой перспективы нельзя отмахнуться, по сути, четвертая операция на сердце с полным его уничтожением».
Вопросы сыпались как градины с неба, но до ответов не долетали, таяли по пути. Келсиос отступил и зацепил кучу из подарков, так и не выброшенных и несколько тарелок с грохотом скатились на пол. Келсиосу захотелось встряхнуть Ванду со всей силой, так чтобы её мысли посыпались как эти подаренные на свадьбу тарелки на пол. Он бы собрал их и, наконец, смог услышать или увидеть суть. Пытаясь унять приступ ярости, вампир сел на пол и начал медленно и беззвучно превращать подарки в пыль. Он запретил себе бесноваться и правило выполнял.
Ванда облокотилась о дверной косяк, наблюдая за движениями мужа.
Чтобы как-то усмирить монстра, Келсиос разрешил себе вспомнить, часть своей жизни. Мысли Келсиоса улетели на сотни лет назад. Он молил Фоаса убить его, в одном безостановочном крике боли. Вспомнил, как огонь выжигал жизнь, как достиг апогея, и холод медленно растекался по телу, именно в этот момент боль достигла наивысшей точки, затем сердце, затрепетав, остановилось навсегда. Когда пытка внезапно прекратилась, он осознал, что, жив. Годы, последовавшие за перерождением, он потратил на встраивание себя в новою реальность, разительно отличающуюся от прошлой человеческой жизни, и на обуздание неистовства. Он и сейчас вживался в новую жизнь, неестественную и чуждую, в которой он должен убить любимую.
«Это потому что я не сумел избавиться от человеческого в себе, в этой цивилизации такое мне не под силу».
Келсиос вспомнил, как долго вздрагивал, встречаясь с мудрыми глазами Фоаса, пока не научился контролировать свои эмоции и не загнал воспоминания о часах перерождения в самый дальний угол сознания и не запер их там. Потом чувства и эмоции померкли стали плоскими и черно-белыми, пока Ванда не разбудила их. Как только он обратил взгляд к запертым углам, так в одном из них шевельнулся кровожадный монстр, учуяв добычу. Келсиос задрожал от возмущения, разбавленного восторгом в предчувствии полного обладания. Теперь монстр набрал силу, на кону стояли ни пять литров крови, впереди маячила другая реальность. Новая жажда изнуряла, как суховей в пустыне. Зубы Келсиоса инстинктивно лязгнули. Ванда привыкла к такому звуку и, услышав его, не вздрагивала, этот звук раздавался все чаще.
Вампир, взглянул на любимую жену, будущую дочь, и продолжил внутренний монолог:
«Не помогло. Ванда сможешь ли ты любить меня после перерождения? Как изменятся твои желания и пристрастия) Или ты со всей своей страстью и жаждой жизни, отшвырнешь меня, не смотря на заверения любить вечно. Только огромная жажда жизни могла заставить тебя согласиться на такую смерть. Прервется ли когда-нибудь круг проклятья? Ванда предупредила тебя, что подходит и отцу, и Холайе
э и Петру. Интересно как они договорятся? А как? Легко он мужчина она женщина. Шутка идиота зодчего тел, других тел в этой реальности нет».
Ванда вела беседу с собой, на другую тему в который раз убеждаясь, невзирая на любовь и доверие до полной откровенности они так и не дотянули:
«Чтобы я себе не говорила, но есть страхи абсолютно дикие, не приручаемые. Когда отступает боль и безысходность, отступает, и желание умереть, избавиться от надоевшей реальности. Стоять дорогая, ты живешь за счёт его энергии, твоя заканчивается, отсюда восторг. На своей энергии ты бы уже лежала в клинике на искусственном дыхании, или выходила из наркоза и решала, как жить дальше. Не о том ты должна думать».
Эти мысли Ванда отнесла к человеческой цивилизации, и помахала рукой своей человеческой сущности. У неё, в отличие от Келсиоса, в вампирской реальности прорисовывалась перспектива. У него короткая пробежка перед тупиком ещё более глухим и темным.
Игра вступала в завершающую стадию. Бессмысленность бесконечного существования всё явственнее выступала на первый план, и света в мысли вампира не добавляла: